С вхождением в состав России исторические судьбы удмуртского народа оказались неразрывно связанными с великим русским народом. Несмотря на феодально-национальный гнет царизма, на отсутствие элементарных политических прав в рамках Русского государства, общение с русским народом сыграло огромную роль в социально-экономическом и культурном развитии удмуртского народа еще до Великой Октябрьской социалистической революции.

С вхождением Вятской земли в состав Московского княжества ее население начало расти за счет жителей Русского Поморья, которым Иван IV дал право переселяться в новые, необжитые районы. В тот период удмурты и русские находились в непосредственном соседстве. Перепись 1629 г. застала следы недавнего их расселения в Спенцынском, Бктрицком, Бобинском, Чепецком, Волковском, Великорецком, Холуницком, Сырьянском станах Хлыновского уезда и в Шестаковском и в Орловском уездах К О мирном характере соседства удмуртов и русских свидетельствуют незначительные размеры абсолютного большинства населенных пунктов. Встречаются, например, русские починки и займища в 1—2 двора, что, очевидно, говорит о том, что русское население не опасалось враждебных действий со стороны коренных жителей. Земельные богатства Вятского края давали простор для их хозяйственного освоения представителями обоих народов. Часть удмуртов, по всей вероятности, уже в XVII в. подверглась глубокому русскому влиянию и в результате обрусения влилась органической частицей в состав русского крестьянского населения современной Кировской области. Другая, более значительная часть предпочла не вступать в близкие контакты с пришельцами и ушла в районы левобережья среднего и верхнего течения р. Чепцы. В первой половине XVII в. русские крестьяне начали проникать и в бассейн р. Чепцы, на ее среднее течение. В 40—90-х гг. XVII в. по левым ее притокам — Святице, Косе, Суне — был основан ряд русских сел, деревень и починков: Коса, Филиппово, Святица, Поджерново, Мудрово, Каринка, Мухино, Пыжа, Суна, Верхосунье и другие.

Во второй половине XVI—XVII вв. расширяются контакты с русскими и у народов Среднего Поволжья. После присоединения Казанского края правительство предпринимает решительные меры для усиления здесь своей власти. Строятся укрепленные города: Чебоксары, Алатырь, Кокшайск, Козьмодемьянск, Царевококшайск, Санчурск, Цивильск, Яранск, в военно-административные центры превращаются пригороды Тетюши, Алаты.

С 1576 г. воевода назначается в пригород Арск, являющийся центром Арской дороги 4— одного из административно-податных округов Казанского уезда, в котором были сосредоточены южные удмурты 5. На территории удмуртского Прикамья центром и опорным пунктом правительственной колонизации становится также Малмыж, в 1580 г. преобразованный в военное поселение с гарнизоном.

Во второй половине XVI в. начинается помещичья и монастырская колонизация Вятской и Казанской земель. Однако решающее значение в заселении края сыграл поток крестьян, которые переселялись в новые районы в поисках лучшей доли, скрываясь от усилившегося в центре страны феодально-крепостнического гнета. Заселение Прикамья русскими идет одновременно в двух направлениях: с верховьев Камы с территории Перми Великой, и с запада — с территории Вятской земли. К 90-м гг. XVI в. в Прикамье складываются два своеобразных района сосредоточения русского населения: Сарапульско-Каракулинский и Елабужский.

По переписной книге Богдана Нехаева 1617 г., в Елабуге насчитывалось 79 крестьянских и 49 бобыльских дворов. По дозорной книге Осипа Зюзина и подьячего Терентия Матвеева, к с. Сарапул было приписано 9 дворцовых деревень, в которых насчитывалось 325 крестьянских и 63 бобыльских двора. Среди жителей с. Елабуги почти 30% составляли выходцы с территории Русского Поморья, 28%—с верховьев Камы, 24% — вятчане, менее 1% — выходцы из районов Среднего Поволжья. Среди жителей Елабуги, как и Сарапула, отмечены и представители нерусских народов: чуваши, удмурты, ханты. Освоение Елабужской и Сарапульской волостей наиболее интенсивно шло в первой половине XVII в. По данным подворной переписи 1646 г., число селений в Сарапульской волости с 1621 г. увеличилось в 5 раз, число крестьянских дворов в них, как и в Елабужской волости,— более чем в 3 раза. Во второй половине XVII —начале XVIII вв. русские крестьяне начали селиться непосредственно на территории удмуртских общин. Так, по данным переписи 1716 г., они составляют 14,8% населения 6 удмуртских сотен. Примечательным является появление уже в тот период деревень и починков со смешанным удмуртско-русским, удмуртско-татарским населением. В свою очередь, освоенные районы Удмуртии стали в определенной мере опорными пунктами дальнейшего продвижения русского населения в районы Западной Сибири, Урала, Нижнего Поволжья.

К концу XVIII в. картина расселения народностей в крае стала приближаться к современной. Более половины жителей 4 уездов — Глазовского, Елабужского, Малмыжского и Сарапульского — стали составлять русские крестьяне. Однако численность населения была еще относительно небольшой — около 297 тыс. человек.

Массовое проникновение русских внутрь компактных зон расселения удмуртских крестьян происходит в XIX в., особенно во второй его половине, когда шел естественный процесс перераспределения населения между районами, где уже ощущалась земельная теснота, и районами, в которых земли, пригодной для обработки, было еще достаточно. В середине XIX в. в Вятской губернии за год переселялось по 2 тыс. человек, а в конце века — по 6 тыс. В результате с 1815 по 1859 г. число жителей Удмуртии увеличилось в 2,5 раза, количество населенных пунктов— в 1,5 раза. Только с 1858 по 1879 г. из западных уездов Вятской губернии на территорию Удмуртии переселилось около 10 тыс. русских крестьян 10. В итоге к концу XIX в. уже не осталось ни одной чисто удмуртской волости. В Елабужском уезде селения с этнически неоднородным населением составили 66%, в Сарапульском — 59, Малмыжском — 53, Глазовском — 36%. К концу XIX в. численность населения этих уездов достигла почти 1 336 500 человек, причем свыше 60% составляли русские. Тесное соседское расселение народов способствовало расширению связей между ними, усилению взаимовлияния материальной и духовной культуры. В этот процесс внесли свою лепту и удмурты, и другие народы края. Однако преобладающее влияние оказывал русский народ в силу того, что он находился на более высокой ступени развития экономики и социальной организации.

Наряду с постепенным расширением площади обрабатываемых земель и вовлечением в хозяйственный оборот новых территорий, прогресс земледелия в крае в XVI—XVIII вв. во многом был обусловлен именно взаимовлиянием многовековой аграрной культуры русского и удмуртского народов. Благодаря этому в крае утвердилась комбинированная система земледелия, наиболее приспособленная к природным условиям и сочетавшая в себе достоинства паровой трехпольной системы, лесного перелога и подсеки. Комбинирование элементов всех этих систем позволяло крестьянству постоянно вводить в хозяйственный оборот новые участки пашни, расчищенные из-под леса.

Результатом взаимовлияния были и земледельческие орудия, распространенные как среди коренного, так и русского населения. Наиболее универсальным орудием обработки почвы стала русская одноконная соха в ее различных модификациях. Удмуртская коса-горбуша и русская литовка успешно сочетались при уборке хлеба и заготовке сена. Для сушки зерна строились как русские овины, так и снопосушилки типа шишей, характерные для местных народов.

Под влиянием русского крестьянства расширился ассортимент возделываемых в крае культур. Использование календаря земледельческих работ, приемов обработки почвы, сложившихся у удмуртов на протяжении веков, во многом помогло русским пришельцам наладить земледелие в суровом Вятском крае. Все исследователи отмечали, что удмурты были искуснейшими земледельцами, великолепно знали особенности своего края. Как пишет этнограф В. Кошурников, удмурт «по различным приметам своим, которые он берет с полета птиц, с крика животных, с лесу и воды, угадывает заранее, какова будет погода будущей весной, летом, тепла или холодна, суха или сыра, поэтому так и подготавливает почву, так разбрасывает семена свои и весьма редко обманывается». Продолжая свою мысль, он отмечает, что удмуртские приметы выручают и русских крестьян, пользуются ими и судовщики, и промышленники.

В результате плодотворного процесса взаимовлияния агрикультуры народов Вятский край в XVII в. стал одной из житниц России. Продукты земледелия края шли на север, в районы Поморья, в Сибирь, через Архангельск вывозились за границу. Элементы капитализма, зародившиеся в удмуртской деревне еще ранее, получили новый импульс во второй половине XIX в., после реформы 1861 г.

В конце XIX— начале XX вв. под влиянием русских зажиточная прослойка удмуртской деревни стала практиковать многополье, использовать усовершенствованные орудия труда: плуги, косилки, молотилки с приводом, дисковые бороны, разводить высокопородный скот и выращивать сортовые семена.
Наряду с земледелием важное место в хозяйстве различных этнических групп крестьянства занимало скотоводство. Одинаковым был и состав стада животных: разводились лошади, коровы, овцы, свиньи, домашняя птица. Общим достоянием всех народностей края становились и достижения в выведении новых пород домашнего скота. Так, в XVIII в. получила распространение порода коней «вятка», отличающаяся выносливостью, неприхотливостью и в то же время достаточно быстрым ходом.

Взаимовлияние народов благотворно сказалось и на развитии в крае неземледельческих промыслов.
К древнейшим занятиям удмуртов, рано приобретшим товарный характер, относится охота. Область их расселения еще в раннем средневековье интересовала восточных авторов как район, поставляющий пушнину высокого качества. Русские привнесли в это древнее занятие более совершенные орудия лова: капкан, огнестрельное оружие. В XVII—XVIII вв. под русским влиянием происходят существенные изменения и в бортничестве — столь же древнем, как и охота, занятии удмуртов. Коренное население научилось от русских строить колодные ульи, и лесное пчеловодство с уменьшением бортных угодий превратилось в пасечное. Мед также был одним из продуктов, в больших количествах вывозившихся за пределы края, в частности в Устюг, на Ирбитскую ярмарку.
В XVIII в. большой шаг вперед сделал и мельничный промысел. Производительность русских «колесчатых» мельниц
была в 2 и более раза выше, чем у традиционных мельниц-мутовок. Столь же благотворное взаимовлияние специалисты отвечают и в сфере традиционных промысловых занятий крестьянства. Среди населения Удмуртии многие виды промыслов были развиты издревле. В период капитализма Вятская губерния относилась к одному из самых развитых в промысловом отношении районов Европейской России. В Удмуртии насчитывалось около 90 видов мелких крестьянских промыслов, к концу XIX в. число «кустарей» достигло почти 70 тыс. Под влиянием русских удмурты овладели сапожным мастерством, навыками в изготовлении мебели: диванов, шкафов, комодов, научились производить такие относительно сложные механизмы, как самопрялки, веялки, молотилки и т. д. Удмуртские женщины ов-
ладевали навыками работы на усовершенствованных ткацких станах.

В свою очередь определенное влияние на ткачество, вышивку русских оказало красочное декоративно-прикладное искусство удмуртов. Так, на Казанскую научно-промышленную выстабку 1890 г. образцы удмуртской пестряди, сукманины и т. д. представили русские женщины Глазовского уезда. Работы мастеров из Удмуртии были отмечены на целом ряде Всероссийских научно-промышленных и кустарных выставок. Большую роль в сближении удмуртского крестьянства с другими народами нашей страны сыграли отхожие промыслы, в которые крестьяне-удмурты исподволь втягивались уже в XVIII в. Бурлачество на Каме, Волге, сезонное строительство в городах, работы на сибирских золотых приисках, извоз, связанный с транспортировкой хлебных грузов, сырья и готовой продукции Камских заводов,— вот основные направления крестьянского отхода. «Подобно отвлечению населения от земледелия в города, неземледельческий отход представляет из себя явление прогрессивное. Он вырывает население из заброшенных, отсталых, забытых историей захолустий и втягивает его в водоворот современной общественной жизни. Он повышает грамотность населения и сознательность его, прививает ему культурные привычки и потребности»,—отмечал В. И. Ленин.
Отходники-удмурты, отрываясь от своей привычной среды и попадая в инонациональное окружение, активно заимствовали новые элементы культуры и быта и приносили их в свои деревни.

Важнейшее значение для социально-экономического развития Удмуртии имело создание на ее территории во второй половине XVIII в. крупной металлургической промышленности. Отчасти базой для ее развития стали месторождения железной и медной руды, разведанные и используемые еще древним удмуртским населением. Так, на местном сырье работали Бемышевский (1756), Коринский (1732), Таишевский (1730) медеплавильные, Пудемский (1759), Омутнинский (1775) железоделательные заводы. Ижевский (1760), Боткинский (1759) и Камбарский (1775) железоделательные заводы, получавшие сырье — чугун с уральских заводов, являлись органической частицей уральской промышленности, сыгравшей столь значительную роль в экономическом развитии России. Камские заводы были крупными и хорошо оснащенными по тому времени предприятиями. Они внесли немалый вклад в развитие в стране производства высококачественного железа и в технический прогресс. Железо, вырабатываемое на них, применялось при возведении Зимнего Дворца и собора Петропавловской крепости в Петербурге, царскосельскйх Дворцов и реконструкции Кремля в Москве. Много кричного железа вывозилось и за рубеж. За полвека своего существования Ижевский и Боткинский заводы дали стране свыше 8,5 млн. пудов железа.

Основанный в 1807 г. на базе Ижевского железоделательного оружейный завод стал одним из крупнейших арсеналов России. Признанной школой мастерства для многих предприятий Урала в первой половине XIX в. являлся и Боткинский завод. На этих предприятиях творили выдающиеся русские металлурги С. И. Бадаев и П. М. Обухов, механик Л. Ф. Сабакин, архитектор С. Е. Дудин.

Заводы стали оказывать заметное влияние на экономическую жизнь Удмуртии. Предъявляя спрос на продукты земледелия, животноводства и неземледельческих промыслов, они способствовали формированию внутреннего рынка, оживлению товарно-денежных отношений и экономических связей между отдельными районами края. Железо, вырабатываемое ими, служило сырьем для изготовления сельскохозяйственных орудий и для мелкой крестьянской промышленности. Вятский губернатор в 1912 г. признал эти промышленные предприятия настоящими «рассадниками кустарной промышленности по выделке разных металлических изделий, охотничьих ножей, револьверов, топоров, земледельческих орудий и пр.».

Потребность в рабочей силе для выполнения различного рода вспомогательных операций притягивала к заводам крестьянство окрестных деревень, в том числе и немало удмуртов. Попадая через рекрутские наборы в число мастеровых, удмуртские крестьяне получали навыки индустриального труда. В 1807 г., по настоянию основателя оружейного завода А. Ф. Дерябина, удмурты Юськинской и Завьяловской волостей были прикреплены к заводу в качестве непременных работников. Труд на промышленных предприятиях сближал трудящихся различных национальностей, способствовал усвоению удмуртами языка и обычаев русского народа.

Значение промышленности не исчерпывалось ее ролью в развитии производительных сил края. На базе работных людей и мастеровых, численность которых постепенно возрастала, формировался пролетариат — самый передовой и организованный класс.

Пути сообщения, связывавшие Удмуртию с другими районами и способствовавшие превращению края в часть всероссийского рынка, были в то же время проводниками русского влияния на коренное население. Не случайно удмурты, жившие поблизости от главных водных артерий — Вятки и Камы, Сибирского, Вятско-Мермского, Казанского, Уфимского й других трактов, быстрее перенимали русские обычаи и обряды, перестраивали свой быт и овладевали русским языком. Значительное оживление экономической жизни северных районов отмечалось со строительством в конце XIX в. Пермь-Котласской железной дороги. Удмуртские селения Кузьма, Кез, Чепца, Балезино, Яр стали железнодорожными станциями и одновременно торговыми центрами для окрестных деревень. В селениях, игравших роль торгово-административных центров, рано начало ощущаться взаимовлияние народов в быту и духовной жизни. Особенно способствовали этому межнациональные браки. Еще в конце XVIII в. выдающийся писатель-революционер А. Н. Радищев по дороге в сибирскую ссылку отметил, что удмурты, проживающие в крупных селениях по Сибирскому тракту, «почти как русские, женаты многие на русских бабах».

Необходимо отметить, что при доминирующем влиянии русского народа, несомненно, происходил процесс и обратного воздействия. По наблюдению этнографов, местные русские жители заимствовали у удмуртов такие кушанья, как табани, перепечи, зырет, пельмени, некоторые предметы быта.Влияние русского народа способствовало появлению в XIX в. в удмуртских селениях уличной планировки вместо расположения домов и хозяйственных построек родовыми гнездами. В XIX в. удмурты, как и русские, стали строить «белые» избы — с печными трубами. В удмуртский быт широко внедрялись русская домашняя утварь, элементы одежды.
Благотворным было влияние русского народа и на духовную культуру удмуртов.

В XVIII в. в соответствии с программой Академии наук, которая ставила задачу всестороннего изучения самых отдаленных уголков России, в Удмуртии побывало несколько экспедиций. Их участники (Г. Ф. Миллер, И. Г. Георги, П. С. Паллас, И. П. Фальк, Н. П. Рычков, И. И. Лепехин и др.) описали, наряду с другими народами Поволжья, Приуралья, Сибири, и многие стороны жизни удмуртов. Их работы были изданы не только в России, но и за рубежом. Таким образом, представление об удмуртах, как о народе, получил и европейский читатель. Н. П. Рычков, автор «Дневных записок путешествия по разным провинциям Российского государства», имевший возможность дольше других участников академических экспедиций наблюдать жизнь удмуртов (его детство прошло в Оренбургском крае, этнографией удмуртов занимался и его отец - П. И. Рычков), особо отличал трудолюбие удмуртов. Сочувствие к удмуртскому народу, умение увидеть за его бедностью, забитостью, невежеством высокие достоинства; двойственные любому народу, проявили также русские революционеры-демократы А. Н. Радищев и А. И. Герцен. В XVIII в. были заложены и основы удмуртской письмен-
ности. Впервые удмуртские слова были зафиксированы с помощью латинских букв в 20-х гг. XVIII в. Ф. Страленбергом.
Затем последовали записи и словарики Г. Д. Мессершмидта, Г. Ф. Миллера, И. П. Фалька.

Основу удмуртской письменности и литературного языка составила первая грамматика, выпущенная в свет в 1775 г. Академией наук под названием «Сочинения, принадлежащие к грамматике вотского языка». Исследователи справедливо оценивают ее «как неоценимый дар передовой русской филологической науки удмуртскому народу». Грамматика сыграла большую роль не только в возникновении удмуртской письменности, но и в зарождении литературы на родном языке, формировании книжно-письменного языка и даже теоретического языкознания, в становлении книгоиздательского дела. До Великой Октябрьской революции было издано, по имеющимся данным, 216 книг на удмуртском языке.

Большую роль в издании учебной литературы сыграла типография Казанского университета. Одним из центров подготовки учебно-методической литературы стала Казанская учительская семинария. Многие учебно-методические пособия удмуртских педагогов В. А. Ислентьева, И. В. Яковлева, И. С. Михеева, Г. Е. Верещагина, изданные в конце XIX — начале XX вв., получили высокую оценку в России. Учебники И. С. Михеева и В. А. Ислентьева применялись для обучения русскому языку и за рубежом.

Лучшие русские ученые оказывали непосредственную помощь удмуртским педагогам. Так, помощниками в начинаниях И. С. Михеева, И. В. Яковлева в издании учебников и пособий были профессора А. И. Емельянов (финно-угровед) и Н. И. Ашмарин (тюрколог).

Другим центром подготовки изданий для удмуртов и об удмуртах стал город Вятка. Много внимания этнографии народа уделяла газета «Вятские губернские ведомости», начавшая выходить в свет в 1838 г. В ее работе участвовали выдающиеся русские писатели А. И. Герцен, М. Е. Салтыков-Щедрин. До удмуртских селений дошла и получила очень неожиданный для царской администрации отклик статья А. И. Герцена «Вотяки и черемисы», опубликованная в первом номере газеты.

Значительное число работ об удмуртах историко-этнографического характера издал Вятский статистический комитет. В 1867 г. здесь была опубликована азбука для удмуртских детей «Лыдзон».

Во второй половине XIX в. большой вклад в изучение истории, этнографии, устного народного творчества удмуртов внесли ученые, работавшие в Вятке: А. А. Спицын, Н. Г. Первухин, П. Н. Луппов, А. С. Верещагин. Записи Б. Г. Гаврилова, В. Кошурникова, Н. Г. Первухина, М. Г. Худякова сохранили для нас многие удмуртские эпические сказания, легенды, сказки, поверья, пословицы, поговорки и загадки. Пример и непосредственная помощь русских ученых сыграли большую роль в становлении удмуртских этнографов Г. Е. Верещагина, И. В. Васильева, труды которых не утратили своей ценности до сегодняшнего дня. Работы Г. Е. Верещагина неоднократно отмечались медалями Русского географического общества.

Постоянные контакты с русским населением, вовлечение удмуртов в сферу влияния всероссийского рынка создали возможность для изучения русского языка и овладения грамотой. Грамотные представители удмуртского народа впервые появляются, как об этом свидетельствуют документы, в XVII в. Как правило, это люди, занимающие определенное положение в низших и даже высших звеньях системы управления. В создании такой прослойки для укрепления своего влияния на нерусские народы был заинтересован и царизм. Здесь можно назвать толмача-переводчика при Малмыжском воеводе И. С. Вотякова, дьяка одного из московских приказов С. Г. Сандырева, депутата от новокрещенных удмуртов в Екатерининской законодательной комиссии Б. И. Иванова, впоследствии работавшего в должности толмача-переводчика в Казанской и Вятской губернских канцеляриях.

Другой слой просвещенных представителей удмуртского народа ярко проявился в период Крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева. В повстанческих отрядах, действовавших на территории Удмуртии под предводительством татарских крестьян Абзелила Сулейманова и Мясогута Гумерова, писчиками являлись удмурты Дмитрий и Семен Ивановы. Школ для обучения детей «инородцев» не было. Существовали лишь так называемые домашние школы. Сохранилась челобитная удмуртов к вятскому архиепископу, поданная в 1744 г. В ней высказывалась просьба разрешить обучать своих детей у грамотного русского крестьянина Анфима Бушмакина, который к тому же хорошо знал удмуртский язык.

Домашние школы существовали и позже. Так, в 1812 г. в Сарапуле было зафиксировано 8 челоЗек, занимающихся обучением. Подобные факты имелись и в других городах. Среди учителей встречались и такие энтузиасты, как глазовская мещанка А. Циклинская, обучавшая удмуртских детей. Возникновение школ для нерусских детей было связано с христианизацией.

Хотя большинство удмуртов под угрозой многократного усиления налогового пресса и репрессий приняло христианство, влияние православной религии оставалось чисто внешним и поверхностным. Одним из средств усиления этого влияния правительство считало создание слоя миссионеров из самих «инородцев». Для их подготовки оно распорядилось открыть так называемые «новокрещенские» школы, которые появились в 50-х гг. XVIII в. в Казани, Свияжске, Царевококшайске, Елабуге. Тогда практически и начало внедряться школьное обучение среди народов Поволжья. Однако для удмуртов деятельность этих школ давала незначительные результаты. За четверть века их существования, с 1750 по 1774 г., в них обучалось всего около 20 удмуртских мальчиков. Только 4 успешно окончили их и были определены в церковники.

Система светского образования начала складываться в Удмуртии в первой половине XIX в. В 50-х гг. в крае действовало 4 уездных, 5 приходских, 34 «поселянских» училища, Ижевский и Боткинский заводы содержали школы для детей мастеровых и школы для детей «непременных» работников в окрестных селениях. Несмотря на желание удмуртских крестьян обучать своих детей, доступ к элементарному образованию и в этот период имело очень незначительное число удмуртов. Большое значение в распространении грамотности и в подготовке национальных кадров демократической интеллигенции в конце XIX в. имела система Н. И. Ильминского, которая предполагала широкую программу действий: перевод на национальные языки церковной литературы, издание букварей, учебных пособий, книг светского содержания, подготовку церковнослужителей и учителей из представителей местного населения.

Практические результаты осуществления этой программы во многом оказались в противоречии с ее монархической и миссионерской сутью. Для удмуртских детей в конце XIX в. было открыто 7 школ с преподаванием на удмуртском языке, в том числе в 1890 г. центральная удмуртская школа в с. Карлыган. Кадры для них готовила Казанская учительская семинария, обстановка в которой в условиях тогдашнего революционного подъема способствовала не только формированию из среды, удмуртов демократов-просветителей, но и революционно настроенных представителей интеллигенции.

Таким образом, историческое значение вхождения Удмуртии в состав России заключалось не только в развитии производительных сил края, не только в прогрессивном влиянии русского народа на материальную и духовную культуру удмуртов, но и в развитии освободительных идей под влиянием развернувшейся в России революционной борьбы.

Гришкина М.В.

__________________________