ЧТО ОСТАЛОСЬ МОСКВЕ В НАСЛЕДСТВО

Москва, возникшая как военная крепость для обороны от внешних врагов, строилась кольцами.

Некоторые сравнивают историю развития этого восьмивекового города с ростом могучего дуба: по числу колец на срезе ствола, как известно, можно судить о возрасте дерева.

Москва обстраивалась так: вслед за стенами Кремля были выстроены стены Китай-города. Потом начали возводить стены Белого города — его границы очерчены сейчас городским кольцом бульваров.

Наконец был построен Земляной вал — там теперь проходит кольцо Садовых улиц Москвы.

Город рос. Москва становилась центром огромного государства. Многочисленные слободы, возникавшие вначале близ самого Кремля, постепенно отступали, образуя городские окраины.

Слобода!

Мало кто знает, что самое название ее произошло от слова «свобода», что первые поселенцы этих слобод пользовались особыми правами: имели свое самоуправление и даже свой суд.

Позднее у Москвы-реки и Яузы предприимчивые русские и иноземные промышленники начали возводить полотняные мануфактуры, мельницы и другие заводы и фабрики. Около них возникали новые рабочие слободы. Но это уже были не прежние свободные, независимые поселения. От старого остались только название да всегда живая в сердцах трудового люда мечта о свободе.

Многие народные восстания возникали именно здесь, в подмосковных рабочих слободках.

Императрица Екатерина II сама называла себя «казанской помещицей». У нее были богатые поместья в Казанской губернии, и коронованная казанская помещица жестоко боролась даже с мыслями о свободе.

В своем сочинении «Размышления о Петербурге и Москве» Екатерина писала о подмосковных слободах:

«Чрезмерное количество рабочих, все еще пользующихся привилегиями, увеличивает смуты, которым во всякое время подвергался этот город». Екатерина II была сильно напугана в ту пору восстанием Емельяна Пугачева. А Пугачева поддерживали крепостные, работные люди.

Но количество заводов и фабрик в Москве все росло и росло. Бурно развивалась торговля. Дворянская помещичья Москва времен Екатерины II, где доживала свой век русская знать, постепенно становилась промышленной, торговой Москвой. И все же это был небольшой город, если сравнить его с нынешней Москвой.

Знатоками старой Москвы считались тогда почтальоны.

Спросишь почтальона — и он тебе все расскажет: не только как добраться до Сокольников или Симоновой слободы, но и где найти опытного часовых дел мастера, хорошего портного или настройщика роялей.

Это было живое «справочное бюро».

В книжных магазинах продавались почтовые открытки «почтальон». Сумка «почтальона» раскрывалась, и узенькая ленточка с видами Москвы вытягивалась оттуда гармошкой.

Но что это были за виды!

Страстная площадь, ныне Пушкинская... Извозчичья пролетка, казалось, наполовину закрывала колёсами ее перспективу. Значительную часть площади занимал Страстной монастырь.

У самой Тверской стояла торговка с мешком семечек подсолнуха. Прохожие кидали ей медяки, и торговка бросала семечки прямо на мостовую. Сотни голубей слетались со всех сторон. Никто не мешал им. Эта оживленная сейчас магистраль, по которой мчатся сотни автомобилей, автобусов, троллейбусов, была в ту пору тихой, пустынной.

Тверская улица, ныне улица Горького... Медленно полз в гору маленький вагон трамвая. Без особого труда обгонял его извозчик.

В Москве было двадцать тысяч извозчиков. Они часами дежурили на всех перекрестках. И бывало, что в ненастье какой-нибудь щеголь нанимал извозчичью пролетку только для того, чтобы, не замочив штиблет, перебраться на другую сторону улицы.

Узнайте же историю хотя бы одного из московских извозчиков, записанную мной с его слов, историю последнего извозчика Москвы. Вот как я услышал ее.

Зеленый огонек вынырнул откуда-то из переулка, я поднял руку, и «Победа» с шахматным пояском вокруг кузова, гася скорость, подкатила к тротуару.

И вот я уже сижу рядом с водителем, человеком гвардейского роста, едва вмещающимся в шоферской кабине. Он сед, словно настоящий новогодний дед-мороз, а глаза у него ясные, молодые, немного лукавые. Кажется, одень его в тулуп, дай ему высокую шапку, приклей бороду — и приглашай на любую новогоднюю елку к московским ребятам: грима не понадобится. Впрочем, сосед мой в самом деле мог быть интересным гостем на веселой новогодней елке. Обращаю внимание на его руки. Они крепко держат баранку руля — большие, натруженные. Сразу чувствуется, что мой водитель имел дело не только с ключом и отверткой, а, пожалуй, не реже с лопатой да вилами. Такой легко вскинет за один прием на воз пуд-два сена.

Едем, а мой серебро-волосый шофер использует каждую задержку возле светофора, чтобы сообщить:

— Это место раньше называлось Ходынкой. При коронации Николая Кровавого давка была здесь страшная. Теперь — сплошь новые дома.

Выезжаем на Ленинградское шоссе, а человек у руля, притормаживая на перекрестках, все рассказывает и рассказывает:

— Между прочим, село Всехсвятское. Селом его теперь и не назовешь. А вот там, где стоит большой дом с магазином — видите?— находилась знаменитая «Стрельна». Ресторан такой был. Все тузы старой Москвы съезжались туда погулять.

— Откуда вы все это знаете да помните? — спрашиваю шофера такси.

— Да я извозчик, старинный московский извозчик. Слышали о последнем московском извозчике? Вот я и есть.

Мимо табунами мчатся «Победы», «Волги», «Москвичи». Катятся без шума, словно огромные игрушки, вагоны троллейбуса, режут широкой грудью воздух слоноподобные автобусы. Вот она, новая, сегодняшняя Москва! А воспоминания уносят в далекую от нас старую, дореволюционную Москву.

Извозчик в синем форменном кафтане и шапке четырех-уголке был непременной принадлежностью старой Москвы. И необязательно это лихач с медвежьей полостью на санках. Вспоминаю извозчика, грустно стоявшего на углу в ожидании пассажира. Ну чем не символ старой Москвы, которую молодое поколение знает только по рассказам! Ведь покажись сейчас извозчик на улицах столицы, право же, все движение остановилось бы из-за такой диковинки.

А в старой Москве была целая армия пролеток и саней, своя, особая извозчичья «держава» — с богачами и нищими, хозяевами и работниками. У них были и свои клубы — ночные чайные для извозчиков, о которых писал Антон Павлович Чехов. Жили извозчики в домах, где работнику полагались нары, а коням — стойла во дворе.

Многое мог увидать в ту пору извозчик с «высоты» своих козел. И парадные подъезды роскошных особняков, и черный ход обычного дома, где ютились трудовой люд, мелкие чиновники,

студенты, ремесленники. Московский извозчик подвозил и загулявшего кутилу, и швею с се машинкой, и врача, спешащего к пациенту в позднюю ночную пору.

Случалось, под широкой полостью извозчичьей пролетки прятались от взора городового тючок со шрифтом для подпольной типографии, пачка революционных листовок или последних номеров большевистской «Правды».

Такси ЭЖ-71-74 давно уже, верно, стоит у себя в таксомоторном парке на Красной Пресне. Его сейчас чистят, моют, смазывают маслом, «задают корму» перед очередным выходом на линию. А мы сидим с шофером этого такси, Яковом Ивановичем, в его чистенькой квартире на Нижней Масловке, и я записываю рассказ последнего извозчика Москвы.

Яков Иванович начал свой путь на козлах работником у хозяина. И лошадь у него была чужая, самая незавидная, и пролетка, и даже кнут — все хозяйское. Выезжал на работу утром, а возвращался домой поздно ночью. Часами ждал и под дождем и в мороз возле Петровского дворца, там, где кончалось трамвайное кольцо: авось понадобится какому-нибудь офицеру или военному чиновнику добираться еще дальше до казарм.

Пообвык, пообъездился. Хозяин дал ему лошадь получше. Начал выбирать стоянки повыгоднее, где-нибудь возле ресторанов «Яр» или «Мавритания». Извозчик он был видный, лошадь держал в порядке, любил, холил коня...

Только война на долгие годы разлучила Якова Ивановича с его, как он считал, пожизненной специальностью. В первую мировую войну извозчик был призван в армию, отважно служил в конной артиллерии и был награжден четырьмя георгиевскими крестами. Полный георгиевский кавалер, Яков Жильцов отвоевался только в 1922 году, уже командиром сводной батареи. А после армии — снова извозчичья пролетка.

Извозчик не выбирал себе седока, приходилось возить и нэпманов, и валютчиков, и спекулянтов. Затем и эти седоки исчезли. Некоторое время он обслуживал учреждения, дежурил по ночам у вокзалов. Но вот появились новые линии трамваев, пошли по Москве автобусы. Не стало в извозчиках особой нужды.

Союз извозчиков Москвы занялся трудоустройством последних владельцев извозчичьих экипажей. А Яков Иванович все еще работал на своей пролетке. Впрочем, днем он дежурил у вокзалов, ожидая пассажиров с тяжелой, неудобной кладью, а вечером шел в союз извозчиков на курсы шоферов. Нелегко было переходить От узды и хомута к двигателю внутреннего сгорания, но он учился упорно.

Как раз в эти самые дни разыскивает его представитель киностудии. Помощнику режиссера, оказывается, понравился статный, представительный человек в щеголеватом форменном кафтане — настоящий московский извозчик-лихач. Он и приглашает его для съемок. Правда, Яков Иванович выступает там в скромной роли — всего несколько раз лихо подъезжает на пролетке к дому. Но это была картина и о нем, и о его судьбе.

Закончены шоферские курсы, и последнему извозчику Москвы приходится в последний раз распрячь своего коня.

Яков Иванович сначала ездил на трехтонках, а как только были организованы таксомоторные парки, стал шофером московского такси.

Миллионы километров проехал за свою жизнь по улицам города этот водитель. Каждый день он встречает гостей столицы у вокзалов или провожает уезжающих далеко от родных мест.

Этот шофер выполняет свой долг отлично. Он любит людей и верно, заботливо служит им.

Якову Ивановичу приходилось шефствовать над заблудившимися в огромной Москве приезжими, помогать им разыскивать родных и знакомых, а порой делиться своим последним. Не раз доставлял в больницу заболевшего на улице человека. А сколько раз возвращал шофер разным рассеянным товарищам забытые ими в такси портфели, сумки, чемоданы!

Вот и все, что рассказал Яков Иванович.

Жизнью своей он доволен и ничуть не жалеет, конечно, что с извозчичьих козел пересел за руль автомобиля.

пожалуешься. Все три дочери последнего извозчика Москвы получили образование и работают по специальности.

Когда за семейным столом заходит разговор на какие-нибудь технические темы, ну, скажем, о том же двигателе внутреннего сгорания, старый шофер, конечно, умеет вставить и свое словечко. Ведь и он человек техники.

А уж если коснется прошлого и настоящего Москвы, то лучшего знатока, чем Яков Иванович, и не сыщешь. Ведь сколько раз он проехал ее вдоль и поперек!

Да вы сами убедились бы в этом, если бы вам посчастливилось стать пассажиром такси ЭЖ-71-74, за рулем которого сидит Яков Иванович — последний извозчик Москвы.

НА СТАРОЙ ОКРАИНЕ

Старая Москва была известна не только роскошными дворцами и особняками, принадлежавшими помещикам и купцам, но и трущобами, в которых жили бедняки. Это были огромные, унылые здания. Их владельцы сдавали бездомным людям на ночь койки или места для ночлега прямо на голых нарах.

Некоторые московские ночлежки располагались в центре города. Ночлежный дом «Олсуфьевка» находился как раз напротив дома генерал-губернатора, того самого здания, где сейчас помещается Московский Совет депутатов трудящихся.

Неподалеку от генерал-губернаторского дома помещалась ночлежка «Черныши», собственность купчихи Чернышевой.

А от Хитрова рынка с его многочисленными ночлежками было всего несколько минут ходьбы до Делового двора, где московские промышленные и финансовые заправилы совершали миллионные сделки.

Московских трущоб было так много, что они выпирали вперед и не могли спрятаться за роскошными фасадами барских особняков и деловых контор.

В хитровских и Чернышевских ночлежках жили не только люди безработные, нищие, сбившиеся с круга люди. Больше четверти здешних обитателей трудились на фабриках и заводах. Некоторые из них служили мелкими чиновниками, работали переписчиками нот и рукописей.

Алексей Максимович Горький хорошо изобразил жизнь такой ночлежки и ее обитателей в своей пьесе «На дне». Артисты Московского Художественного театра во главе с Константином Сергеевичем Станиславским перед постановкой спектакля посетили одну из ночлежек на Хитровом рынке. Художник Симов, который писал декорации для этой пьесы, многое взял с натуры. Любопытно, что здание, где помещалась когда-то одна из хитровских ночлежек — то самое, где побывали артисты, — сохранилось до наших дней. Однако оно совершенно перестроено. Здесь живет теперь трудовой народ: рабочие и служащие Москвы.

В 1939 году студенты Московского электротехникума, который занимал новый большой дом как раз напротив бывшей хитровской ночлежки, решили поставить «На дне» Горького.

Студенты — артисты, постановщики, режиссеры — по примеру артистов Художественного театра зашли в это здание, заглянули в бывшую ночлежку, но, конечно, не нашли там ни былых обитателей, ни тех печальных картин, которые увидел когда-то и запечатлел в декорациях художник Симов.

Старая Москва была известна своими кривыми переулочками, тупиками, проездами, пересекающими самый центр города — Мясницкую, Арбат, Зарядье.

А московская окраина! Туда и извозчик отказывался ехать.

Тем, кто хорошо помнит ее, живо представляются мрачные здания рабочих казарм, сложенные из красного кирпича, или стоящие неподалеку от них подслеповатые одноэтажные деревянные домики с палисадниками. Трактир или чайная на углу да полосатая будка городового — вот и все.

Рабочие жили в холодных и сырых казармах-спальнях, принадлежавших хозяину предприятия. Спальни были перегорожены ситцевыми занавесками. За этими «стенами» из ситца помещались семейные. Бывало, что в одном углу спальни мать качала новорожденного ребенка, играли дети, а в другом слышались стоны больного.

За порядком в спальнях наблюдал нанятый хозяином надзиратель — «хожалый». Он то и дело прохаживался вдоль длинного коридора, как часовой.

В домишках любой московской рабочей слободы сдавались квартирантам каморки или углы. Жизнь здесь была ненамного лучше, чем в казарме. Каморочники порой вынуждены были спать на голых досках, не раздеваясь. Случалось, целая семья занимала одну койку.

Неудивительно, что болезни были частыми гостями рабочих казарм и каморок. Один старый статистик дает описание такой каморочно-коечной квартиры:

«Жилец, снимающий койку, получает три голые доски, положенные на кирпичи, поленья или козелки. Никаких тюфяков или мешков для соломы жилец не получает. Койки бывают одиночные и двойные. Снимая часть двойной койки, жилец вперед выражает согласие на то, что ему подложат соседа, который может оказаться больным стариком, вечно пьяным буяном или тряпичником, ложащимся спать, не снимая своего мокрого, издающего зловоние рубища. В 1912 году в Москве в таких квартирах жило более трехсот тысяч человек».

Грустно было на городской окраине. Вокруг ни кустика. Да и посади в этих местах какое-нибудь растение — оно не выдержит, завянет раньше времени от дыма и копоти заводских труб.

Улицы здесь долго оставались немощеными. Весной и осенью — грязь по колено.

Электрического освещения на окраинах не было: всюду в домах горели смердящие керосиновые коптилки, мигающее пламя которых слабо освещало комнаты.

Город в те времена кончался Садовым кольцом. Дальше начиналось то, что уже нельзя было назвать городом. Многие окраины не были связаны с центром. Строительство трамвая зависело от городской думы, а там заседали домовладельцы, фабриканты и купцы. Они-то и не хотели соединять окраины с центром трамвайной линией.

«Пойдет трамвай к окраине — в центре упадут цены на квартиры, — рассуждали «отцы города». — Ведь многие сразу же переберутся подальше, чтобы платить за квартиру подешевле».

Проехать в ту пору с окраины к центру было делом нелегким: приходилось совершать длительное путешествие пешком или на извозчике. Путь от Благуши или Симоновки до Петровки и Трубной занимал два-три часа.

Жители этих отдаленных районов так и говорили, отправляясь на Петровку или Кузнецкий мост: «До свидания! Мы едем в город!»

Центр теперь стал ближе к окраине, хотя расстояние между ними и выросло. Метро доставит вас из Измайлова до площади Свердлова за десять минут, а, от Сокольников до Лужников за двадцать шесть минут.

Дальше Садового кольца не шли трубы водопровода и канализации.

На московских окраинах женщины черпали воду из колодцев или покупали ее у водовозов. Это была грязная, невкусная вода, в которой к тому же кишмя кишели бактерии. Брали ее водовозы прямо из Москвы-реки.

Свалки городских нечистот начинались непосредственно у жилых кварталов. Воздух был здесь зловонный, нездоровый.

Многие окраинные районы Москвы не имели даже начальных школ.

Впрочем, картину такой же заброшенности представляли в те времена и окраины Петербурга — Нарвская застава, Выборгская сторона.

В 1912 году в Петербурге насчитывалось сто пятьдесят тысяч «угловых» жильцов. Разумеется, «угловых» жильцов было куда больше, чем углов в тех каморках, которые они занимали. Шестьдесят тысяч жителей города располагали каждый площадью всего в полтора-два квадратных метра.

И здесь, в блестящей столице Российской империи, в Петербурге, были улицы лачуг и хибарок, вроде знаменитой Счастливой улицы, названной так словно в насмешку.

Центр Петербурга был застроен прекрасными зданиями, в которых жили представители сановной знати и богачи, а на окраине лепились одни лачуги.

Мостовых за Нарвской заставой или на Выборгской стороне не было. Так же, как и в Москве, трамвай не соединял центра с окраиной. Люди шли пешком или пользовались конкой.

Тяжелое наследство осталось от дореволюционной России. Как же было лучше всего распорядиться этим наследством?

Когда архитекторы-проектировщики принялись за составление первого Генерального плана реконструкции Москвы, сразу же возникли горячие споры о том, с чего начать перестройку города.

Одни предлагали не трогать старую Москву, сделать ее музеем русской старины, а новую Москву создать поблизости. По мнению других, старую Москву следовало снести, а затем здесь же воздвигнуть новый город.

Были отвергнуты оба эти проекта.

Ведь в Москве много прекрасных зданий, созданных русскими зодчими прошлого. Кремль издавна является гордостью русского народа. Замечателен и храм Василия Блаженного, построенный в XVI веке талантливым русским зодчим Постником в честь покорения Казани. Иван Яковлевич Постник, который жил и работал в Пскове, известен еще и как строитель казанского кремля. Он носил почетное по тому времени звание «городового мастера» — строителя крепостей.

Прекрасным архитектурным памятником является Дом союзов в Москве с его знаменитым Колонным залом. В этом здании, построенном архитектором Казаковым, до революции было Дворянское собрание, устраивались балы для московского дворянства.

А старое здание Московского университета или бывший дом Пашкова, где сейчас находится часть Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина!

Все эти замечательные сооружения говорят о мастерстве не только архитекторов, но и русских рабочих-строителей: каменщиков, лепщиков, резчиков по дереву.

Нет, с таким наследством не думала расставаться столица.

Решено было сохранить все то ценное, что было создано в Москве за ее многовековую историю. Но отныне Москва должна была строиться по новому плану: ей предстояло расти на юго-запад, поближе к зелени и реке.

Одновременно архитекторы начали работы над составлением планов реконструкции Ленинграда, Тбилиси, Киева, Баку.

Должны были пойти в переделку сотни старых городов нашей страны.

ВОРОТА ГОРОДА

Свою работу по реконструкции города москвичи и начали с перестройки окраин.

На месте снесенных маленьких деревянных домишек, в которых обитал прежде трудовой люд, поднялись многоэтажные жилые здания. К окраинам протянулись трубы водопровода, электрические провода, линии трамвая.

Различие между городским центром и окраинами города постепенно уничтожалось.

Одними из первых в Москве были перестроены «Прохоровские спальни» на Красной Пресне. Там жили рабочие Трехгорной мануфактуры, которая принадлежала до революции фабриканту Прохорову.

Жители «спален» в свободное от работы время сами принимали участие в строительных работах: убирали мусор, подносили кирпичи. И вскоре казармы превратились в удобные жилые дома. Была перестроена и фабричная столовая, та самая, где перед рабочими выступал Владимир Ильич Ленин - депутат Московского городского Совета от трехгорцев.

Сейчас на месте бывшей столовой — театр имени В. И. Ленина. Особняк фабриканта Прохорова, где он один занимал сорок комнат, отдан под клуб рабочих бывшей Прохоровки, а ныне ордена Трудового Красного Знамени комбината «Трехгорная мануфактура» имени Феликса Эдмундовича Дзержинского.

На Красной Пресне, поблизости от бывших «Прохоровских спален», был заложен поселок имени 1905 года. Он назван так в память боев, которые в 1905 году вели рабочие Красной Пресни.

Трамвайная остановка возле этого поселка так и называется: «Новые дома».

Пассажиры выходят из трамвая и спешат в свои квартиры или в районную библиотеку, универмаг, поликлинику.

Многие москвичи приезжают в эти места из других районов города, чтобы отдохнуть в Краснопресненском парке культуры и отдыха. До революции 1905 года хозяином этих зеленых угодий был крупный московский торговец.

Дворец культуры автозавода имени Лихачева в некогда окраинной Симоновской (ныне Ленинской) слободе — это сейчас лучший рабочий клуб столицы. Во дворце более ста комнат, а у пионеров — детей автозаводцев — есть свои театральный зал, библиотека, мастерские юных техников.

Превосходный Дворец культуры построен еще на одной московской окраине — в Филях.

Далеко от центра города, на площади Журавлева, сооружено прекрасное театральное здание. Это театр, постановки которого смотрят не только те, кто занимает место в зале, но и миллионы москвичей, сидящих у своих телевизоров; впрочем, не только москвичей, но и жителей других городов, принимающих передачи Московского телецентра.

В прошлом район, где стоит теперь телевизионный театр, назывался Благушей. В домишках Благуши, как и на Красной Пресне, жил рабочий люд.

Теперь уже не редкость, когда жители центра отправляются в часы отдыха на площадь Журавлева — в Телевизионный театр, или в Ленинскую слободу — во Дворец культуры автозавода имени Лихачева.

Для того чтобы увидеть, как переменилась столичная окраина за годы советской власти, сделаем попытку пройтись по преображенному городу со старым планом Москвы в руках.

Недоразумения начнутся очень скоро. Их будет все больше и больше, и вы убедитесь, что старый план Москвы окончательно и безнадежно устарел.

В некоторых окраинных районах — Ямском поле и Марьиной роще — вы увидите кварталы новых жилых домов. А на старом плане эти места обозначались зеленой краской. Бесконечные огороды тянулись здесь. Совершенно то же произойдет, если поехать со старым планом в бывшую Симонову слободу или на Благушу.

Старый план кончается, а далеко за его границами лежат десятки новых оживленных улиц. Этих улиц вовсе не было на старом плане. На их месте находились подмосковные села с ветхими деревянными избами и церквушками.

В адресной книге Москвы, хранящейся на Главном почтамте, уже зарегистрированы сотни улиц, возникших за годы советской власти. И что ни год, сюда заносятся названия десятков новых улиц или переулков.

На одной из бывших московских окраин, у заставы Ильича, долго стоял верстовой столб с надписью: «От Москвы две версты».

Сейчас за старым верстовым столбом давно уже раскинулся большой оживленный городской район. Много километров, нужно было проехать от этого пограничного знака старой Москвы, чтобы достичь конца города.

Ныне за пределами бывшей городской черты сооружены десятки благоустроенных жилых районов, таких, как Перово поле, Текстильщики, Юго-запад, Измайлово, Хорошево, Новые Черемушки, Фили-Мневники и многие другие.

Достаточно сказать, что старая, дореволюционная Москва легко умещалась на площади в 17,7 тысячи гектаров. Новая Большая Москва занимает площадь в 87,5 тысячи гектаров. Это пять таких городов, как старая Москва, но без хибарок и рабочих казарм, без ночлежек и доходных домов с «угловыми» жильцами.

Ленинградский район Москвы почти весь лежит на просторах старого московского пригорода. Здесь три-четыре десятилетия назад можно было увидеть одни огороды. Кочевые цыгане разбивали близ них свои шатры и грелись возле костров.

Замоскворечье стояло ближе к центру. В прошлом это был район именитого московского купечества, быт которого так ярко показан в пьесах А. Н. Островского. Сейчас память о купеческом Замоскворечье навсегда погребена под фундаментами новых домов, под гранитными плитами новых москворецких набережных.

Но особенно быстро застраиваются юго-западные окраины Москвы.

Строительство домов на Большой Калужской, ныне Ленинском проспекте, было первой большой школой для строителей новой Москвы. Работы здесь шли в течение трех лет. На Большую Калужскую приезжали учиться строить по-новому, быстро и прочно, из Киева и Харькова, из Ташкента и Тбилиси, из Новосибирска и Владивостока. В наши дни Ленинский проспект, идущий далеко на Юго-запад, — оживленная столичная магистраль.

А ведь еще недавно Большая Калужская была тихой пригородной улицей. Лишь рано утром, нарушая ее покой стуком колес по булыжнику, проезжали крестьянские обозы с капустой и картофелем, направляясь к знаменитому в ту пору Болоту. Так назывался большой московский овощной базар у Москвы-реки.

Этого базара, конечно, давным-давно нет. На месте рынка, что был на Болоте, разбит сквер.

В прямые, как стрела, широкие проспекты превратились Можайское шоссе и Владимирский тракт — Владимирка. Это по Владимирке в старину гнали под конвоем в Сибирь осужденных на каторгу революционеров. В их честь бывшая Владимирка и называется теперь «Шоссе Энтузиастов». Выросли Ленинский проспект, проспект Мира, застроенные новыми домами.

Окраины Москвы стали как бы воротами в город. Там, где невысоким и неровным строем убогих домишек кончалась Москва, она начинается теперь великолепными новыми зданиями.

Интересно взять путеводитель «Весь Санкт-Петербург» за 1913 год и найти в нем описание «достопримечательностей» Нарвской заставы, окраины уже не Москвы, а Петербурга, а затем осмотреть эти места и узнать, как они выглядят сегодня« И этот Петербургский путеводитель, как и старая карта Москвы, не выдержит испытания временем.

В самом центре Нарвской заставы, оказывается, находился трактир «Марьина роща». Теперь на этом месте клуб Кировского завода. На месте чайной для извозчиков — детская врачебная консультация.

Само собой разумеется, что на окраины Ленинграда, как и на окраины Москвы, давно пришли электричество, водопровод, газ. Самые отдаленные районы города соединены теперь с центром трамвайными, автобусными и троллейбусными линиями, линиями метро. Давно преобразились окраины и районы не только Москвы и Ленинграда, но и других городов нашей страны.

Когда перестраивался один из старых шахтерских городов в Донбассе и сносились старые рабочие кварталы этого города, состоящие из лачуг, было решено сохранить одну из них, чтобы потомки знали, как некогда жили их деды и отцы. Над этой хибаркой даже возвели крышу из стекла. Здесь был создан музей старого шахтерского быта.

Но Москва первая перестроила свои окраины и показала в этом пример другим городам.

Если Большая Калужская была как бы начальной школой для строителей всей нашей страны, то настоящим «университетом» для них стал Юго-запад Москвы. Здесь за короткий срок вырос целый «город» с населением в 200 тысяч человек, «город», и следа которого нельзя отыскать на карте Белокаменной.

Я хорошо помню, как уезжал на новые места колхоз деревни Воробьево, что лепилась у подножия Ленинских (Воробьевых) гор. Впереди пароконные повозки везли вишневые деревца колхозного сада, за ними следовали телеги с обитателями птицефермы. Гуси, утки, куры гоготали и кудахтали, словно прощаясь с родными местами. А навстречу им ехали, нетерпеливо сигналя, грузовики. Они везли блоки для фундамента первого здания Юго-запада, нового здания Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, выросшего даже не на окраине, а в пригороде старой Москвы.

С какой бы стороны ни подъезжал путник к Москве — доставляет ли его с Дальнего Востока самолет, находится ли он на борту парохода, плывущего с Дона, или стоит у окна в вагоне поезда, мчащегося от западных границ нашей страны, — здание МГУ на Ленинских горах первое, что увидит он еще издали.

Значит, Москва близко! Значит, скоро Москва!

Белокаменный, с тонкими шпилями на башнях, дом-великан, подобно маяку, возвышается над всей столицей.

Это самое большое здание Москвы. И в то же время оно куда моложе тех, которые рядом с ним кажутся подростками.

Москва праздновала свое восьмисотлетие, и строители города торжественно отметили это событие закладкой восьми новых замечательных зданий, в том числе и здания МГУ — самого большого в Европе. Его высота почти 240 метров. В его корпусах разместилось сто сорок восемь аудиторий, более тысячи научно-учебных лабораторий, библиотека на миллион двести тысяч томов. В зданиях Дворца науки десятки тысяч различных помещений. Но у него еще вырастут «крылья» — новые корпуса для гуманитарных факультетов МГУ.

Если отправиться в экскурсию по университету с тем, чтобы задерживаться в каждой из комнат хотя бы по десяти минут, придется потратить на такое путешествие много месяцев.

Но разве за десять минут осмотришь Актовый зал университета! Он в полтора раза больше Колонного зала Дома союзов. Две тысячи ламп дневного света освещают этот зал. В нем одновременно могут присутствовать тысяча пятьсот студентов.

А Музей землеведения, занимающий башню главного корпуса! Только на осмотр этого музея надо затратить не менее дня.

Общая длина коридоров Дворца науки равна ста километрам.

Человеку, который решит пройти по всем коридорам, придется трижды ночевать в пути. Впрочем, к его услугам была бы любая из шести тысяч комнат общежития студентов МГУ.

Тридцать семь зданий университета расположено на площади в 320 гектаров. Московский университет на Ленинских горах в пятнадцать раз больше Колумбийского университета, самого крупного в США,

На строительной площадке МГУ была сосредоточена могучая техника. Здесь работало одновременно пятьдесят подъемных кранов. Эти «механические грузчики» могли сразу поднять на большую высоту до восемнадцати вагонов грузов, главным образом уже готовых деталей здания. Строителям оставалось лишь монтировать, собирать на высоте сначала колонны и балки стального каркаса, а затем плиты перекрытий, облицовочные плиты, лестничные марши, доставленные сюда с заводов строительных деталей.

На строительстве здания Московского университета существовала собственная железнодорожная ветка, на которую прибывали поезда со строительными материалами из разных концов страны. Студентам Московского университета будет интересно узнать, что на месте их столовой как раз и находился один из разъездов железнодорожной ветки. День и ночь работал там мощный кран, с помощью которого сгружались с платформ колонны, балки, круги проволоки.

Электроэнергия была первым помощником строителей. С по мощью электротока они приводили в движение краны, поднимающие груз, сваривали металл, а зимой подогревали раствор, чтобы ни на один день не прекращать кладку стен.

Строительство Дворца науки ежедневно требовало столько электроэнергии, сколько расходует в сутки такой город, как Полтава.

В ясную погоду из окон университетских башен хорошо видны и другие многоэтажные здания столицы: дом на Котельнической набережной, здания гостиниц на Комсомольской площади и на Дорогомиловской набережной, дома у Красных ворот, на площади Восстания, на Смоленской площади.

Чудесный вид открывается на Москву с крыши здания МГУ или с его часовой башни. Залюбуешься с этой высоты красавицей Москвой. А внизу, у самого подножия здания, лежат широченные проспекты Юго-запада, его скверы и парки, его школы и детские сады — все, чего не было раньше.

А дальше виден новый метромост через Москву-реку и «Город спорта» — стадион имени В. И. Ленина в Лужниках,' гигантская зеленая чаша которого расположена у самой воды, Дворец спорта — самый большой зал Москвы, вмещающий десять тысяч зрителей...

И невольно вспомнишь, как немногим более ста лет назад великий русский писатель, тогда еще юнкер лейб-гвардии гусарского полка М. Ю. Лермонтов, поднялся на самое высокое в ту пору здание города — колокольню Иван Великий.

Он рассказал в своей «Панораме Москвы» о том, что ему удалось увидеть тогда.

Вот перед ним Красная площадь, храм Василия Блаженного.

«...прямо против его дверей кипит грязная толпа, блещут ряды лавок, кричат разносчики, суетятся булошники у пьедестала монумента, воздвигнутого Минину; гремят модные кареты, лепечут модные барыни... все так шумно, живо, непокойно!..

Вправо от Василия Блаженного, под крутым скатом, течет мелкая, широкая, грязная Москва-река, изнемогая под множеством тяжких судов, нагруженных хлебом и дровами; их длинные мачты, увенчанные полосатыми флюгерами, встают из-за Москворецкого моста, их скрипучие канаты, колеблемые ветром, как паутина, едва чернеют на голубом небосклоне».

Почти одновременно с тем, когда писались Лермонтовым эти строки, его современник, В. Ф. Одоевский, опубликовал в альманахе «Утренняя заря» фантазию-утопию «4338 год». Одоевский хотел представить себе, какими станут Москва и Петербург через две с половиной тысячи лет.

В его Москве 4338 года играли «невидимые оркестры», летали аэростаты. А дома обогревались теплым воздухом, идущим по трубам с экватора.

Прошло не две с половиной тысячи лет, а всего лишь немногим более века после того, как было опубликовано это произведение, а у нас давно играют на улицах и в домах «невидимые оркестры»: радио есть нынче повсюду. И нет нужды тянуть трубы с экватора, чтобы обогревать дома: наши здания получают тепло от теплоэлектроцентралей. Жизнь давно обогнала эти некогда смелые мечты. Но даже богатая фантазия писателя не могла представить себе того времени, когда народ сумеет воздвигнуть чудесные дворцы и сам станет хозяином этих дворцов.

С высоты новых московских дворцовых башен видно в наши дни куда дальше, чем с колокольни Иван Великий во времена Лермонтова.

Вот внизу под нами Красная площадь, о прошлом которой писал юноша-поэт. Сегодня это торжественная площадь парадов и демонстраций.

Дальше видна широкая и глубокая Москва-река, берега которой одеты в гранит. И уже на волнах своих несет она не жалкие баржи, груженные дровами, а белоснежные теплоходы...

Нет, не на столетия — на десятки веков вперед ушла от времен Лермонтова и Одоевского наша советская социалистическая Москва.

ДОМ МЕНЯЕТ АДРЕС

Просторно было строителям Москвы на свободных от строений землях. Но как переделывать старый, много веков существующий город, как расширить и выпрямить его улицы, его кривые, запутанные переулки?

И этому пример показала Москва.

Узкие улицы столицы давно мешали быстро растущему городскому движению. Надо было срочно перекроить, расширить их. А тут еще некоторые здания выпирали чуть ли не на самую мостовую. Разбирать, сносить прочные многоэтажные дома было бы расточительно — ведь они теперь стали народным достоянием. Возник вопрос, нельзя ли их просто передвинуть подальше, в глубь дворов?

Но какой богатырь возьмется переставить дома-громадины, весящие тысячи тонн? Такая работа под силу лишь машинам.

И в Москве был создан Трест передвижки зданий. В его распоряжение предоставили мощную технику. Трест начал свою деятельность с расширения улицы Горького, бывшей Тверской.

Тверская улица пересекает центр столицы. Некогда здесь пролегала дорога из сановного Санкт-Петербурга в первопрестольную столицу. По ней совершали путь чиновники, министры, день и ночь мчались с депешами царские курьеры.

По Тверской дороге въезжал в Москву Александр Радищев, замечательный патриот-борец, революционер. Радищев написал книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», в которой смело разоблачал крепостничество.

Пушкин посвятил несколько строк Тверской тех лет:

...Уже столпы заставы Белеют; вот уж по Тверской Возок несется чрез ухабы. Мелькают мимо бутки, бабы, Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри...

Старая Тверская была застроена дворцами и особняками московской знати. Один из дворцов на Тверской занимал аристократический Английский клуб, куда допускалась только высшая знать. В этом теперь хорошо знакомом всем москвичам старинном здании со львами на воротах находится Музей революции. В нем собраны материалы, которые рассказывают о том, как была свергнута власть дворян, помещиков, богачей. В другом дворце, где сейчас помещается Московский Совет, жил генерал-губернатор Москвы.

Судьба Тверской, как и других улиц Москвы, круто изменилась за годы советской власти. По-прежнему это главная улица города, но у нее теперь появились новые хозяева. Они и задумали сделать свою главную улицу широкой и красивой.

Архитекторы составили проект реконструкции Тверской улицы. На чертеже она сразу стала прямой и широкой. Четко выделялись новые границы улицы — красные линии. Когда возводятся новые здания, строители должны помнить о красных линиях и строить дома лишь за их чертой.

Но, прежде чем приступить к работам, инженеры Треста передвижки зданий обратились к архивам и на короткое время, как это и бывает иной раз со строителями, стали историками. Их интересовал опыт прежних лет: они хотели знать, случалось ли в прошлом передвигать дома.

Оказывается, такой опыт был.

Известно, что русские крестьяне еще в старину перевозили дома на большие расстояния.

Еще в первой половине XVII века в Москве, на Лубяном торге, можно было купить деревянный дом с доставкой до места назначения, хоть за сто верст: дом был сборный.

Отдельно лежали оструганные доски для пола. К срубу была прислонена дверь. Ее оставалось только навесить. Можно было увидеть на этом Лубяном торге и более крупные деревянные здания, например небольшие церкви — «обыденки». Они назывались так потому, что их собирали и устанавливали на месте в течение одного дня — «об один день».

В Москве и сейчас существует Обыденский переулок. Здесь когда-то стояла собранная за один день деревянная церковь.

Когда воздвигался памятник Петру Первому в Санкт-Петербурге — знаменитый «Медный всадник», — гранитный камень, на котором установлена статуя Петра, был доставлен от деревни Лахты до Петербурга.

«Камень грома» (так назвали его потому, что он во время грозы откололся от скалы) весил 1250 тонн.

Как же происходила в 1761 году эта, может быть, самая первая в России передвижка пусть не каменного здания, но камня, который был потяжелее иных зданий?

Вот краткое описание этих работ.

Сначала заготовили большие дубовые бревна. В них выдолбили желоба, а затем обили медными листами. Бревен с медными желобами пришлось изготовить не один десяток. Камень приподняли, подсунули под него первые бревна и положили в желоба медные шары.

Теперь передвигать камень было куда легче: только успевай подкладывай бревна.

Каменотесы на ходу придавали камню нужную форму, откалывая все лишнее. Тут же, на «Камне грома», стоял маленький барабанщик. Работы велись под барабанную дробь, лихо, споро. Но все же передвижка камня продолжалась более года.

В честь этого события была выбита медаль с надписью: «Дерзновению подобно». Однако портрет мастерового, который придумал хитрый способ передвижки тяжестей, на медали, конечно, вытиснен не был. Ведь это был простой русский человек, один из тысяч безыменных крепостных умельцев. Даже имя его забыто.

Передвижка небольшого двухэтажного кирпичного дома была произведена в 1897 году в Москве, на Каланчевской площади. Работы проводились под руководством инженера Федоровича. Подготовка к передвижке такого небольшого здания заняла около двух месяцев. Его еще по возможности облегчили: разобрали печи, дымоходы, пристройки.

Затем дом отделили от фундамента с помощью пилы, сделанной из телеграфных проводов. В стене дома, у самого фундамента, пробили отверстия. Рабочие, один из которых находился внутри дома, а другой снаружи, протягивали взад и вперед пилу-канат, пока не перепилили дом у самого основания.

Теперь осталось дело за малым: поднять дом. Для этой цели под него подвели рельсы и начали подъем с помощью домкратов.

Вы, наверно, не раз наблюдали, как водители автомобилей, когда требуется сменить колесо, легко поднимают тяжелую ма-» шину с помощью ручного домкрата. Когда водитель поворачивает рукоятку, стальной столбик как бы вырастает из домкрата и толкает вверх кузов машины.

Несколько десятков рабочих под командой Федоровича такими ручными домкратами и приподняли дом вместе с подведенной под его стены рамой из железнодорожных рельсов.

Дальше они действовали по способу крепостного кузнеца, передвигавшего «Камень грома». Только теперь перед домом были уложены не дубовые бревна, а обыкновенные рельсы. И в движение дом приводился тоже с помощью домкратов, но они уже не поднимали, а толкали его вперед.

Так дом и был передвинут на сто метров. По тем временам это было немалое достижение.

Советские инженеры изучили и этот первый опыт, но разработали, однако, собственный метод передвижки зданий. Техника была иная. Они могли пользоваться уже не ручными, а электрическими домкратами.

Однако сначала надо было сломать, разобрать и снести ветхие здания, что стояли на пути. Только после этого можно было приступить к передвижке того, что следовало сохранить.

Вот как было передвинуто внутрь двора пятиэтажное, с двумя башенками здание по улице Горького, 3.

Сначала выложили новый фундамент на том месте, куда надо было передвинуть дом. И, когда эта работа была закончена, здание осторожно отделили от старого фундамента, подвели под него катки, а затем с помощью электрических домкратов медленно покатили вперед по специально уложенным рельсам.

Передвижку решено было сделать так, чтобы, по возможности, не беспокоить тех, кто жил в доме. Здание двигалось, а в нем, как обычно, действовали электричество и газ.

Корреспондент газеты по телефону передавал из двигающегося дома заметки о ходе работы. Почтальон ежедневно доставлял в дом, находящийся в пути, письма и газеты.

Вскоре было передвинуто еще одно каменное здание с улицы Горького, но уже в глубину Брюсовского переулка. А там, где раньше стоял передвинутый дом, возвели новый.

Передвинули, а затем и надстроили дом Моссовета.

Но, пожалуй, самой сложной оказалась передвижка старинного здания Московской городской глазной больницы на той же улице Горького. Оно весило 13 400 тонн, и его пришлось передвигать с помощью сорока пяти электрических домкратов.

Дом сначала повернули, а затем стали двигать в сторону переулка Садовских, где для него уже был возведен не только фундамент, но даже первый этаж. Дело в том, что новая территория, отведенная для дома, оказалась ниже той, на которой он раньше находился. Так трехэтажное здание больницы не только переменило адрес, но и стало четырехэтажным.

Во время передвижки дома с улицы в переулок больница продолжала свою работу.

Удивительной оказалась и судьба здания бывшей гостиницы «Дрезден» на улице Горького. Этот дом хотя и оставили на прежнем месте, но зато «одели» в новую «одежду». Теперь его не узнаешь: бывшая гостиница стала частью нового жилого здания.

Дом № 20 по той же улице раньше был трехэтажным. Его надстроили и также «одели» в новую «каменную одежду».

Так постепенно улица Горького, главная магистраль столицы, была расширена и застроена многоэтаясными зданиями. «Хирургическая операция» над улицей была завершена успешно.

КАК В МОСКВУ БОЛЬШАЯ ВОДА ПРИШЛА

Москва отстраивалась, озеленялась. Население ее увеличивалось. Город все больше и больше требовал воды. А воды не хватало. Напор воды был так слаб, что жителям верхних этажей приходилось спускаться на первый этаж, чтобы нацедить ведерко воды.

А между тем москвичи уже получали во много раз больше воды, чем до революции. Но вода нужна была теперь Москве не только для того, чтобы ее жители имели возможность напиться, умыться, постирать белье, приготовить пищу, — она требовалась в огромном количестве новым московским заводам, нужна была для поливки цветов в городских оранжереях, деревьев на улицах, бульварах и в парках. А зеленых «новоселов» появились в Москве тысячи.

Город теперь ежедневно совершает свой утренний туалет.

Сотни поливочных машин, как только рассветает, выходят на московские улицы, распустив белые водяные усы.

А мойщики машин в гаражах, в трамвайных, автобусных, троллейбусных парках в эти же самые часы городского туалета обдают водой, ставят под душ каждую автомашину, каждый автобус, троллейбус и трамвайный вагон, прежде чем выпустить их на улицу. Воды требуют стройки огромного города. Горячая вода течет по трубам центрального отопления, согревая дома.

И, конечно, куда больше, чем прежде, воды получают московские окраины.

Однако откуда можно было взять воду для Москвы, чтобы ее хватало вдосталь в центре и на окраинах, в домах и на заводах, в садах города и на полях Подмосковья?

Москва-река мелела. А Яуза в жаркий год и вовсе пересыхала. Да эта речушка, куда спускали воды многие промышленные предприятия, и не могла быть использована для такой цели.

Рождались самые разнообразные проекты снабжения Москвы водой. В свое время советовали, например, проложить огромный трубопровод от Волги и Оки до Москвы-реки, а затем с помощью мощных насосов гнать воду по этому трубопроводу к самому городу. Был проект снабжения столицы грунтовой водой из глубоких артезианских скважин. Возник «запрудный проект». Авторы ехо предлагали запрудить некоторые реки и речушки и образовать озера-водохранилища.

Однако ни один из этих проектов не решал вопроса о большой воде для Москвы, а только временно отодвигал угрозу водного голода. Тогда-то и явилась мысль о соединении большим судоходпым каналом Москвы-реки с Волгой.

Волжская вода должна была прийти в квартиры москвичей, э сама Москва стать крупным портовым городом.

Был построен 128-километровый канал имени Москвы, соединивший Волгу с Москвой-рекой, создано несколько озер-водохранилищ и два огромных искусственных моря — Московское и Рыбинское. И уже много лет спустя еще одно подмосковное «море» — Можайское. Как только стал действовать Волго-Донской судоходный канал имени В. И. Ленина, Москва превратилась в порт пяти настоящих морей. Сюда могут приходить пассажирские и товарные теплоходы не только из Белого, Балтийского и Каспийского морей, но также из Азовского и Черного.

Интересно отметить, что по дороге в Москву волжская вода сама себя поднимает. Воды Волги, перегороженные плотиной, вертят лопасти турбин гидроэлектростанции. А полученная при этом электроэнергия приводит в движение мощные насосы, перекачивающие воду, идущую к Москве.

После сооружения канала имени Москвы уровень воды в Москве-реке поднялся. Столичные набережные оделись в гранит. Через Москву-реку, Яузу и Водоотводный канал были перекинуты новые мосты: прежние были слишком низки для больших теплоходов, которые совершают рейсы по Москве-реке.

Сейчас московский водопровод дает сотни литров воды на каждого москвича. А когда по проекту наших инженеров в Москву придут не только воды Волги, но и Оки, каждый москвич ежесуточно будет получать воды гораздо больше, чем житель любой столицы мира. Воды хватит и людям, и домам, и заводам, и плавательным бассейнам, и паркам, и цветам.

НАШЕ ПЕРВОЕ МЕТРО

Улицы Москвы стали шире. Там, где раньше были кривые, узенькие переулочки и проезды, легли теперь прямые проспекты. Окраины как бы приблизились к центру. Их соединяли линии трамваев, автобусов, троллейбусов.

В былые времена, если и выдавался свободный часок, рабочему человеку негде было отдохнуть: в Москве рабочих клубов вовсе не было. А теперь открыты сотни клубов, театров, библиотек, где жители города по вечерам проводят свой отдых — смотрят спектакль, кинокартины, читают книги, и москвичи в наши дни совершают поездки куда чаще, чем прежде.

На столичных улицах стало тесно. Автомобили, автобусы и троллейбусы порой долго ожидали у перекрестков, пока освободится путь. Образовывались заторы, пробки. Люди теряли время, попусту растрачивали миллионы часов. Надо было принимать срочные меры.

В 1931 году правительством было принято решение о строительстве Московского метрополитена. А затем появились первые вышки метростроевских шахт.

Сооружать московское метро приехали горняки из Московского и Донецкого угольных бассейнов. Но вместе с опытными шахтерами в забои спускались юноши и девушки, никогда не державшие в руках инструмента забойщика — пневматического молотка.

Для тысяч из них Метрострой стал замечательной школой. Многие московские горняки получили здесь специальности проходчиков, бетонщиков, электриков, закончили технические учебные заведения и теперь работают на том же Метрострое уже инженерами — командирами производства.

Но столичное метро сооружали не только метростроевцы. Метро строила вся Москва. На шахты в свободные часы приходили рабочие фабрик и заводов, служащие, студенты, учащиеся старших классов московских школ.

Все помогали строителям.

Большую услугу, например, оказали метростроевцам ученые-историки. Они помогли составить подробные планы подземной Москвы. На планах были нанесены даже русла давно забытых речушек, которые текли где-то в глубине, и старые московские колодцы.

Так наука о давно прошедших временах помогла создавать настоящее и будущее наших городов.

Метростроевцы в своей работе встретились с серьезными трудностями, но они не отступили.

Против неустойчивых грунтов — плывунов — они действовали с помощью мощных холодильных установок. Искусственный холод сковывал стены и своды шахт, останавливал грунтовые воды и давал возможность проходчикам пробиваться вперед. Вскоре в шахтах метро начали применяться тюбингоукладчики: механизмы, помогающие укладывать тюбинговые кольца — оболочку будущих туннелей. В некоторых шахтах прямо под землей были смонтированы небольшие бетонные заводы.

15 мая 1935 года, четыре года спустя после решения о строительстве метро, состоялось торжественное открытие первой линии московского метрополитена. Это был настоящий праздник для москвичей. Люди по многу раз совершали поездки в новеньких вагонах подземной железной дороги, поднимались и опускались по эскалаторам — «лестницам-чудесницам», не уставали любоваться замечательными станциями-дворцами.

А те, кому приходилось раньше видеть метрополитены Парижа, Лопдона, Берлина, Нью-Йорка, невольно сравнивали их мрачные, похожие на склепы станции с нашими, сверкающими мрамором, освещенными тысячами ламп.

Наше метро все растет и расширяется. Теперь ежедневно московский метрополитен перевозит почти три миллиона пассажиров. Это в самом деле самый точный и самый быстрый вид городского транспорта.

Если поезд метро опоздает хотя бы на несколько секунд, это считается чрезвычайным происшествием. Ведь метрополитеном пользуются миллионы москвичей, а секунды, помноженные на миллион, — это уже немало часов, которые пропадают напрасно.

Современный москвич давно приглядывается к секундной стрелке. Пусть он не врач, чтобы проверять пульс, — он знает, что минута в жизни такого города, как Москва, весит весьма много в прямом смысле этого слова. За одну минуту хлебные заводы Москвы выпекают, например, 100 килограммов хлеба, строители сдают москвичам комнату в 16 квадратных метров, рабочие «Красного богатыря» изготовляют 70 пар калош.

К этому можно прибавить и сотни метров ткани, что успевают соткать ткачи за одну минуту, и малолитражку «Москвич», ежеминутно сходящую с конвейера, и многое другое, что дает город за 60 секунд.

Да, секунды, собранные вместе, дают в результате немало.

И москвич ценит метро за то, что оно никогда не подведет его, бережет его драгоценные секунды. За первую четверть века своего существования столичный метрополитен пропустил десятки миллионов поездов, перевез в шесть раз больше пассажиров, чем есть людей на земном шаре. Интересно узнать, что 99,98 процента этих поездов пришли в точное, графиком обозначенное время.

Подсчитано, что каждый житель Москвы в течение года благодаря метро сберегает не менее 240 часов. Если бы не было метро, он провел бы в общем 240 часов, то есть десять суток, в трамвае или в троллейбусе. Это время он может теперь отдать отдыху, чтению книг, спорту.

Москвичи привыкли к метро, а когда-то Москва была городом пешеходов!

«Все здесь ходят пешком, — писал знаменитый русский критик В. Г. Белинский, — чиновники, мясники, солдаты. А какой-нибудь Иван Беспрозванный, мастеровой человек, и представить себя не может иначе, как пешеходом».

В 1872 году, когда в Москве появился далекий предок метро и трамвая — конно-желеаная дорога, люди еще долгое время предпочитали ходить пешком. Слишком медленно тянули клячи вагончик конки по рельсам, да и проезд был для бедняка не дешев.

В наши дни все пользуются услугами метро. Менее чем за полчаса на метро можно проехать из одного конца города в другой. Большое подземное кольцо метрополитена связывает почти все районы столицы.

Московский метрополитен все время растет, строится. «Подземка» свяжет самые отдаленные уголки Москвы.

Метрополитен — целый город под землей со своими 107 подземными дворцами-станциями, туннелями-улицами, которые тянутся на много километров, даже со своими метромостами у Лужников и на Новом Арбате.

Поезд метро мчится под землей, над водой и даже поднимается на поверхность, чтобы обогнать загородную электричку.

У московского метро есть свои «сыновья» или, точнее, младшие братья. Это ленинградский метрополитен, который перевез уже миллионы пассажиров, и киевский метрополитен.

В свое время вся страна помогала строить наше первое метро. А теперь москвичи, бывшие метростроевцы, помогают сооружать метро Ленинграда и Киева.

Быть может, недалеко то время, когда неоновая эмблема «М»—начальная буква слов «Москва» и «Метро» — загорится на улицах других больших городов нашей страны. Взглянут люди на эту букву и обязательно вспомнят первое в Стране Советов и лучшее в мире московское метро.

ГОЛУБОЙ ОГОНЕК

Работы по реконструкции Москвы продолжались даже в годы Великой Отечественной войны. Архитекторы-планировщики трудились в нетопленных комнатах с затемненными окнами, а затем несли вместе с другими москвичами службу противовоздушной обороны, дежурили на крышах.

Но на их рабочих столах уже лежали планы новых поселков, парков, стадионов, которые должны были, как только закончится война, сооружаться в столице или на подступах к ней.

Московские архитекторы, как и все советские люди, верили — победа близка.

В 1942 году, когда еще в Волгограде шли бои, близ саратовского села Елшанка начали свою работу изыскатели. Там, где еще до войны были открыты геологами месторождения природного газа — метана.

Саратов расположен недалеко от Волгограда, и у Елшанки строили оборонительные сооружения на тот случай, если враг подойдет сюда. Бывало, что изыскатели бурили разведывательные скважины близ окопов и противотанковых рвов. Но поиски не прекращались ни на минуту, и вскоре изыскатели подтвердили, что елшанское месторождение газа действительно одно из самых богатых. Запасы саратовского газа оказались настолько велики, что его, безусловно, могло хватить хотя бы на первое время для снабжения Москвы.

Было подсчитано, что саратовский газ позволит москвичам сэкономить в течение года по меньшей мере сто тысяч вагонов угля и дров.

Тогда-то и родилась идея строительства первого дальнего газопровода Саратов — Москва. Он должен был протянуться более чем на 850 километров.

Вскоре из Москвы в Саратов на трассу будущего газопровода вышла новая изыскательская партия. В ее состав входили топографы, геологи, гидрологи. Изыскатели пересекли территорию пяти областей: Московской, Рязанской, Тамбовской, Пензенской, Саратовской. Они обследовали каждую балочку, каждый холм и нанесли на карту более ста больших и малых рек, лежащих на пути газопровода.

Все то, что разведали изыскатели, потребовалось для составления проекта газопровода Саратов — Москва.

В 1944 году, когда было принято решение о строительстве газопровода Саратов — Москва, на многочисленных фронтах еще шли схватки с врагом. А на трассу газопровода, как на новый участок уже мирного трудового фронта, отправились первые отряды строителей. Лесорубы расчищали просеки, машинисты землеройных машин рыли для труб траншеи, электросварщики сваривали трубы в одну «нитку», из которых и состоял газопровод.

На пути строителей лежали реки, и водолазы укладывали эти трубы на дно рек. Надо было пройти под полотном многих железных и шоссейных дорог, пройти так, чтобы ни на минуту не прерывать движения по ним. Ведь шла война, по дорогам двигались на фронт поезда и автоколонны.

И все же задание правительства было выполнено точно в срок: трубопровод был проложен, и Москва получила саратовский газ.

Сейчас голубой огонек горит на кухнях сотен тысяч московских квартир. С помощью газа пекут и хлеб на хлебозаводах и бисквиты на кондитерских фабриках. Газом, идущим в Москву не только из-под Саратова, но из Ставрополя и даже далекого украинского города Дашавы, отапливаются многие жилые дома столицы; на газовом топливе работают прачечные, бани; газом обогреваются теплицы пригородных совхозов; растапливается снег в снеготаялках на московских дворах. Газ давно уже проведен к самым дальним окраинам города.

Санитарные врачи, исследующие воздух на улицах, в заводских цехах и жилых домах Москвы, установили, что после прихода газа в столицу воздух города стал значительно чище. И это понятно: природный газ обладает замечательным свойством — он сгорает почти без остатка, не давая копоти.

Тысячи людей обслуживают газовое хозяйство Москвы.

Когда находишься в комнате дежурного диспетчера московской газовой сети, то как бы ощущаешь биение пульса огромного города.

Молчаливый, сосредоточенный человек спокойно распоряжается огромными массами газа, непрерывно поступающими в Москву по многим газопроводам. Часть газа диспетчер направляет в стальные кладовые — газгольдеры, похожие на гигантские аэростаты. Это газовые запасы города. Остальной газ идет в городскую сеть.

Надо следить за тем, чтобы снабжение газом шло бесперебойно. Если где-нибудь и произойдет авария, машина «Скорой технической помощи Мосгаза» выедет на место уже через несколько минут. Рабочие быстро обнаружат утечку газа, наложат на трубу «перевязку» — сначала обыкновенный матерчатый бинт, а затем и прочную стальную муфту.

Диспетчер хорошо знает нужды москвичей. К шести часам вечера, когда москвичи обычно возвращаются домой с работы и хозяйки зажигают газовые плиты, чтобы подогреть обед, он обязательно даст распоряжение увеличить отпуск газа.

А в канун больших праздников диспетчер приказывает открыть и газовые кладовые, дать городу добавочное количество топлива. Ведь в эти дни в каждом доме пекут праздничные пироги.

Газовая городская сеть Москвы сейчас куда длиннее, чем, например, старейший наш газопровод Саратов — Москва. Москва получает сейчас несколько миллиардов кубических метров газа в год.

На дешевое газовое топливо перешли вслед за Москвой сотни городов и поселков нашей страны.

У НАС ПОД НОГАМИ

Старая Москва была городом тесных улиц и переулков. Несколько извозчичьих пролеток иной раз с трудом разъезжались на мостовой. Извозчик, который поплоше, победнее, заезжал колесами на тротуар, давал дорогу роскошному экипажу извозчика-лихача.

Тесно было не только на мостовых, но и на «вторых этажах» московских улиц. В городе появились электричество, телефон и телеграф. И городской монтер, который то и дело влезал то на один, то на другой столб с помощью надетых на ноги железных скоб с зазубринами — «кошек», стал такой же привычной фигурой на московских улицах, как некогда фонарщик, что зажигал и гасил уличные фонари.

Бесчисленные телеграфные, телефонные, электрические провода загораживали, кажется, самое небо.

Работы у монтера было много.

Провода обвисали. Их срывало ветром. Происходили аварии. Свет гас то в Купеческом клубе, то в Благородном собрании — клубе московских дворян (там теперь Дом союзов). Москвичи нетерпеливо крутили ручки деревянных телефонных аппаратов шведской фирмы Эриксон, установленных тогда в Москве. Ответа не было: это на улице оборвался телефонный провод.

Частые аварии на городских электрических и телефонных линиях происходили до той поры, пока, уже при советской власти, не была проведена реконструкция электрических и телефонных сетей и все провода со «вторых этажей» московских улиц не были переведены вниз, в «подземные этажи».

Но вскоре и здесь, под землей, стало тесновато. На много сотен километров протянулись трубы городского водопровода. За годы советской власти водопроводная сеть увеличилась в несколько раз. Под мостовой города идут линии городской канализации, сходящиеся в огромные железобетонные трубы диаметром в несколько метров. По этим трубам нечистоты со всего города направляются к городским станциям очистки. Там они очищаются, обезвреживаются, а затем используются в качестве удобрения на пригородных полях орошения.

Канализация имеет свое сложное подземное хозяйство.

А водостоки!

Многие мелкие речки, пересекавшие некогда Москву, были заключены в трубы. Они и принимают в себя через решетки в городских мостовых потоки дождевых и талых вод, а затем несут их прямо в Москву-реку.

Появились в Москве теплоцентрали — фабрики тепла. Пришлось и для труб теплофикационной сети отвести место под московскими улицами.

Сейчас нет такой столичной магистрали, под мостовой которой не проходил бы газопровод с домовыми газоотводами, очень похожими на ветви гигантского дерева.

В наши дни за подземным хозяйством столицы следит целая армия рабочих, техников, инженеров.

У всех подземных этажей Москвы один хозяин — Московский Совет, и никто без его разрешения не имеет права производить раскопки под мостовыми города.

Увлекательно путешествие по подземной Москве. Мы спускаемся в метро, и поезд мчит нас по туннелям, одетым в железобетонные тюбинги. Они выдерживают давление тысяч тонн земли.

Мелькают станция за станцией. Один подземный дворец сменяется другим...

Вот мы поднимаемся из метро наверх и входим в подъезд большого московского дома, ничем не отличающегося от других таких же домов. Спускаемся вниз по ступенькам и оказываемся в широком светлом коридоре. Это — сосед метро по подземной Москве: коллектор проводов.

Мы снова под землей. Чисто и сухо в этом жилище проводов. Они тянутся вдоль стен туннеля бесконечными рядами, похожими на линии в нотной тетради. Это линии электропередач, телефона, телеграфа. Все здесь на виду. Монтеры-надсмотрщики время от времени проверяют свое хозяйство и предупреждают малейшую возможность аварии.

Но покинем коллектор проводов и вновь ненадолго поднимемся наверх, чтобы затем заглянуть еще в одну подземную «квартиру». Вход туда менее удобный.

Во дворах домов и на мостовых города можно увидеть крышки металлических люков. Эти тяжелые круглые двери тоже ведут вниз, в городские «подземные этажи».

А вот еще один люк. Это вход в водосток.

Вместе с группой рабочих спускаемся вниз через один из люков.

Пройдя немного по подземному туннелю, мы очутились внутри бетонной трубы и в то же время на берегу большой, заключенной в эту трубу реки. Это Неглинная.

Весной в реке Неглинной воды бывает много, да и осенью, когда пойдут сильные дожди, уровень ее поднимается.

Надо постоянно следить за чистотой искусственного русла Неглинной.

И сейчас, быть может, рабочие службы водостоков гонят перед собой небольшой плотик, на который кладут камни, куски асфальта, что проникли в водосток вместе с ливневыми или талыми водами. Путь воды должен быть свободен от преград.

Медленно продвигаемся по узкому бережку подземной реки к центру города. Вот перед нами остатки старого Кузнецкого моста. Внизу, как встарь, течет заключенная в трубу, невидимая сейчас москвичам река Неглинная, а над рекой лежит шумная, полная движения столичная улица, которая так и называется «Кузнецкий мост».

Путешествие по подземному этажу Москвы можно еще продолжить. Но для этого пришлось бы то подниматься вверх, то снова опускаться вниз. А стоило бы промчаться на автомобиле по подземным туннелям Садового кольца или хоть разок пройтись по красивому пешеходному переходу на площади Дзержинского, у Охотного ряда или на Октябрьской площади.

Москва в ближайшие годы должна построить двадцать таких подземных путепроводов.

Так москвичи не только строят Москву, которая уже сейчас вдвое больше дореволюционной, но и наводят порядок в ее самом «нижнем этаже», в том, что у нас под ногами...

КАМЕННЫХ ДЕЛ МАСТЕРА

Мы расскажем здесь о тех, кто строил новую Москву, возводил ее дворцы, украшал новыми зданиями широкие столичные магистрали.

Среди строителей Москвы долгие годы первое место занимали каменщики. Их можно было увидеть на любой стройке. Каменщики строили заводы и жилые дома, школы и детские ясли.

«Знатные каменщики»—эти два слова не так уж давно стали рядом и сдружились между собой.

В старые, дореволюционные времена в чести были не люди труда, а царские сановники, купцы и фабриканты. Так и говорили тогда: «Это знатный сановник», или: «Он человек знатного дворянского рода», или: «Это самый именитый купец нашего города».

А ремесло каменщика существует с незапамятных времен. Еще много тысяч лет назад люди строили жилища не только из дерева, но и из камня. И сейчас мы любуемся высоким искусством замечательных древних каменщиков.

Прекрасны башни Московского Кремля. Они гордо поднимаются ввысь. Кажется, всему миру видны сегодня и эти башни и тонкие, словно белое кружево, зубцы кремлевских стен, выложенные искуснейшими каменщиками далеких времен.

Восемь веков стоят знаменитые Золотые ворота в старинном русском городе Владимире. А древний храм в армянском городе Ани, сложенный из розоватого пористого камня — туфа, еще старше владимирских Золотых ворот.

В Москве есть улицы Большие и Малые Каменщики. Здесь когда-то находились слободы, в которых жили каменщики. Уже в XVI веке в Москве возводилось так много каменных зданий, что был учрежден даже особый Приказ каменных дел.

История почти не сохранила имен каменщиков прошлого, а ведь каменщики и были строителями городов земли русской. Руками каменных дел мастеров были воздвигнуты лучшие здания Москвы и Петербурга, Киева и Харькова, Твери и Казани, и многих других городов.

Но вот как жилось строителям во времена, которые еще хорошо помнят ваши деды.

«Давно еще, до революции, строил я дом в Москве по Тверской улице, — вспоминает в своей книге «О тех, кто строит заводы и дома» знатный каменщик Петр Семенович Орлов. — ...Квартировал я тогда вместе со своими товарищами неподалеку, на 5-й Тверской-Ямской. Минут десять было от моей квартиры до работы. Но, пока пробежишь это расстояние, городовой не раз остановит: «Не знаешь разве своего места? Ходи по мостовой». Нашему брату рабочему было запрещено шагать по тротуару вместе с «чистой публикой».

Строители работали в ту пору от весны до осени, а на зиму возвращались в деревню. Строительное дело было отхожим промыслом для сотен тысяч русских крестьян.

В селе Порецком, Владимирской губернии, откуда Орлов родом, все мужчины испокон веков работали каменщиками. Это ремесло переходило здесь от отца к сыну, от деда — к внуку. А в соседнем селе Добрынском жили маляры. В Покровском уезде той же губернии жители пятисот трех деревень занимались плотничным делом.

Были в нашей стране деревни стекольщиков, штукатуров, землекопов, грабарей. Грабари-Сезонники уезжали на своих подводах-грабарках иногда за тысячи километров от родных селений. Они не только рыли котлованы для фундаментов, но и отвозили на подводах землю.

В старое время артель строителей, состоящую из неграмотных крестьян, обычно нанимал на сезон подрядчик, который и подыскивал работу для артели — брал подряды. Крестьяне его называли «уговорщиком». Он-то и «уговаривался» о цене с заказчиком и с работниками, как ему самому выгоднее. Такой подрядчик нередко брал себе «за труды» столько же, сколько зарабатывали в его артели пятьдесят, а не то и все сто каменщиков или плотников.

Вот почему во Владимирской губернии долгое время ходила поговорка: «Нет выгоднее торговли каменщиками да плотниками».

Сезонников можно было еще увидеть на строительстве Магнитогорска, Комсомольска-на-Амуре и на многих других стройках первой пятилетки.

Тяжелым был труд каменщика до революции. Люди работали по старинке, как их учили деды и прадеды.

Медленно поднимался каменщик по крутым сходням. Он нес на себе кирпичи, которые должен был укладывать.

Иногда каменщик срывался с лесов вместе с ношей, погибал или становился калекой на всю жизнь.

В поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» каменщик Трофим горестно рассказывает о том, как он надорвался, потерял свою богатырскую силу:

Однажды ношу добрую Наклал я кирпичей, А тут его, проклятого, И нанеси нелегкая: «Что это? — говорит. — Не узнаю Трофима я! Идти с такою ношею Не стыдно молодцу?» — А коли мало кажется, Прибавь рукой хозяйскою! — Сказал я, осердясь. Ну, с полчаса, я думаю, Я ждал, а он подкладывал, И подложил, подлец! Сам слышу — тяга страшная, Да не хотелось пятиться. И внес ту ношу чертову Я на второй этаж!

Когда перечитываешь эти строки, невольно вспоминаешь о другом строителе-богатыре, нашем современнике, — знатном советском каменщике Савелии Савельевиче Максименко.

Этот каменщик вместе со своей дружной бригадой, состоявшей из девяти человек, однажды уложил за смену сто двадцать одну тысячу триста кирпичей и двести двадцать тонн раствора. Для того чтобы доставить каменщикам этот материал, потребовался целый железнодорожный состав. Бригада выполнила работу, которая в былое время была не под силу и ста мастерам каменной кладки.

Конечно, такой рекорд наши каменщики сумели поставить только потому, что им на помощь пришли механизмы: кирпич и раствор были доставлены к их рабочим местам не на спине, а подъемным краном.

Много нового внесли советские каменщики в свое древнее мастерство с той поры, когда стали работать не на господ-подрядчиков, а на себя.

Московскому каменщику Петру Семеновичу Орлову пришла мысль организовать работу таким образом, чтобы подсобный рабочий подносил кирпичи, а каменщику оставалось лишь брать их и укладывать. Так на строительстве появились «двойки»: каменщик работал вместе с подручным. А затем на смену «двойкам» пришли «тройки», «пятерки» и даже «девятки». Производительность труда у каменщиков значительно выросла.

И, конечно, в далекое прошлое ушли времена, когда строители, в том числе и каменщики, работали лишь летом, от весны до осени, а зимой класть кирпич не могли, потому что замерзал раствор. В наши дни мастера каменной кладки зимой работают с такой же производительностью, как и летом. Достаточно сказать, что каменщик Максименко и его бригада свой знаменитый рекорд поставили при морозе в тридцать градусов.

Савелий Савельевич Максименко строил главным образом заводские корпуса. Его руками выложены стены многих наших больших заводов. А у заводских корпусов они тянутся порой на полкилометра и даже более. Здесь было где развернуться такому богатырю, как Максименко.

Имеются у нас каменщики-трубоклады. Они выкладывают заводские трубы. Идут не вширь, а ввысь. Их работа требует и искусства и смелости.

А Петр Семенович Орлов более известен как строитель школ и жилых зданий. Пятьдесят лет он работал каменщиком на стройках Москвы и уложил за это время десятки миллионов кирпичей, возвел много школ, целые улицы жилых домов.

Чудесный «каменных дел» мастер Иван Пигасович Ширков — изобретатель-рационализатор. Он поставил своей целью сделать труд каменщика еще более производительным и добился многого.

Ширков начал с того, что предложил переделать старый инструмент каменщика, который уже не годился при скоростной кладке. Он создал свой, более удобный инструмент. На стройках применяются контейнеры системы каменщика Ширкова — разъемные металлические корзинки, в которых перевозится кирпич. Такой контейнер-корзинку легко подхватить крюком подъемного крана и доставить на любой этаж к рабочему месту каменщика. В контейнере ни один кирпич не расколется.

Ширков часто выезжал на другие стройки и показывал там свои приспособления, облегчающие труд каменщика. У него тысячи учеников и последователей. Нередко этот каменщик выступал с лекциями перед студентами высших учебных заведений.

Многие из тех, кто слушал его в этих аудиториях, сами недавно были каменщиками, штукатурами или малярами.

Закончил строительный институт и стал инженером бывший московский каменщик Мальцев. Он, как и Ширков, работал над созданием новых типов контейнеров для кирпича.

Но постепенно самый древний искусственный камень — кирпич — уступает место железобетону.

Давно стало ясно, что складывать дом из кирпичей даже искусными руками Максименко или Орлова — дело куда более медленное, чем собирать его из готовых блоков. А эти блоки научились теперь делать из отдельных кирпичиков даже на кирпичных заводах. Но такую кирпичную стену не уложат вручную самые могучие каменщики. Тут требуется подъемный кран.

И, быть может, недалек тот день, когда последний каменщик Москвы переменит свою профессию и станет машинистом крана или монтажником, а кирпич окончательно уступит место новому, искусственному камню — железобетонной плите.

СБОРЩИКИ ДОМОВ

Увлекательна профессия монтажника, порой работающего на головокружительной высоте. Он хозяин высот, родной брат летчика. Трудится монтажник, а облачко плывет почти что рядом. Случается и так, что внизу, у земли, все пасмурно, затянуто серой пеленой, а здесь, на высоте, солнечно, ясно.

Как и пилоты, монтажники порой запрашивают погоду у Бюро прогнозов погоды. Как и пилоты, они связаны с землей по радио.

Не только пилот, но и моряк признает в нем своего товарища по опасностям. Первыми монтажниками-верхолазами на свете, быть может, и были матросы парусных кораблей, не боявшиеся высоты. Ловко и быстро поднимались они на корабельные мачты в любую, даже штормовую, погоду.

Иные из них, вернувшись с морской службы, ходили по городам, нанимались на самую трудную, самую опасную работу — красили церковные купола, поднимали колокола на колокольни, устанавливали высокие трубы.

В старину тяжело было работать такому верхолазу: он мог рассчитывать лишь на свою ловкость и силу. Пеньковый канат да бревно-ворот — вот и все орудия, которые служили ему. Налягут верхолазы грудью на ворот да следят за тем, как накручивается на бревно канат и тянет тяжесть вверх.

На большой высоте верхолазы привязывали себя тем же пеньковым канатом. Некоторые погибали, сорвавшись вниз. И сейчас труд монтажника, особенно на большой высоте, требует от человека смелости и выносливости.

Когда монтажники устанавливали последние колонны башни Московского университета, дул ветер с силой 5 баллов. Стальные конструкции покрывались ледком. Ветер обжигал лицо. Но люди отважно боролись и с ветром и с обледенением, скалывали лед ломиками, растапливали его пламенем автогенных горелок. Работа продолжалась.

Если же дуют ветры с силой более 6 баллов, надо спускаться вниз — производить монтаж при таком ветре запрещено. Не хочется верхолазам, а приходится совершать «вынужденную посадку» — слезать со своих стальных высот.

Когда наблюдаешь за работой монтажников, кажется порой, что находишься на борту огромного корабля, стоящего в порту под погрузкой. То и дело слышны отрывистые слова команды:

— Вира!

— Еще раз вира!

— Майна!

— Еще майна!

Это бригадир приказывает машинисту башенного крана то поднять, то опустить подвешенную на крюке, или гаке, как называют крюк во флоте, колонну, балку или плиту.

Стальные тросы здесь называют, как и на кораблях, вантами. Когда надо укрепить ванты, их привязывают к закопанному глубоко в землю стальному «якорю».

Монтажник Прохор Игнатьевич Тарунтаев даже внешне похож на бывалого корабельного боцмана. Широкоплечий, приземистый, с веселым, открытым лицом, сплошь усеянным веснушками, бригадир стоит обычно, широко и крепко расставив ноги, словно под ним не земля, а скользкая палуба какого-нибудь корабля.

Где только не побывал Тарунтаев за свою жизнь, какие ветры не обдували его!

Сидит Прохор Игнатьевич у себя дома, в Измайлове, возле приемника, «поймает» Минск и сразу вспомнит, как ему пришлось сооружать в этом городе радиомачту.

А вот Баку — и там ему все знакомо: недалеко от этого города Прохор Игнатьевич строил когда-то большую электростанцию.

Соберется Тарунтаев в выходной день погулять по Москве и обязательно постарается завернуть на Крымский мост. Это не мост, а настоящая стальная улица. Бегут по ней автобусы, троллейбусы, автомобили, трамваи. Торопятся ребята в Парк культуры и отдыха имени Горького. А Прохор Игнатьевич сейчас никуда не торопится. Ему приятно смотреть на московских школьников и мысленно возвращаться к тем дням, когда монтажники его бригады строили этот мост, собирали тяжелые стальные пролеты.

Прогуливается знатный строитель по Москве. На груди у него поблескивают ордена и медали. Орден Ленина Тарунтаев получил за работу на Горьковском автозаводе, медаль «За боевые заслуги» говорит о днях, когда Тарунтаев был в столице Польши — Варшаве.

Прохор Игнатьевич вместе со своей бригадой во время войны двигался вслед за наступающей армией. Верхолазы-монтажники вели восстановительные работы иной раз под обстрелом врага. Трудились ночами при свете факелов, расчищали улицы от завалов металлического лома, поднимали обрушенные фермы мостов. В послевоенные годы довелось Прохору Игнатьевичу восстанавливать огромный мост через Днепр.

Всякую работу выполнял Тарунтаев до приезда в Москву, но никогда еще не приходилось ему работать на строительстве многоэтажных зданий. Вот где настоящий простор!

Стальной остов такого дома растет не по дням, а по часам. То и дело надо поднимать колонны, балки, плиты стен или потолков.

Труд монтажника начинается, конечно, в самом низу, на земле. Необходимо перед подъемом хорошо увязать, «застропитъ», груз стальными канатами — стропами. Прохор Игнатьевич знает десятки различных способов строповки. Многое перенял он у старых моряков, умеющих завязывать сложные узлы и быстро их развязывать.

Пеньковой веревки, как в былые времена, теперь на стройке не увидишь. Канаты сплетены из бесчисленного количества прочных стальных проволочек. Вот один такой канат. Он скручен из шести толстых прядей, по шестьдесят одной проволочке в каждой. Такой не подведет!

Первый помощник монтажника — башенный кран. Он может поднять на большую высоту целый вагон груза. Кран приводят в движение мощные электродвигатели.

Чуть поскрипывают канаты и блоки. Груз ползет вверх, а затем, послушный командам Тарунтаева, идет вправо или влево.

Мы видим, как стрела подъемного крана с грузом подходит к месту, где работают монтажники. Еще немного — и балка уложена. Монтажник осторожно ползет по балке, снимает стропы, которыми она привязана к крюку стрелы крана. Вот крюк освобожден, и стрела идет за новым грузом.

Люди внизу представляются совсем крошечными. Улицы кажутся узкими, словно щели.

Монтажники работают наверху в брезентовых куртках. На головах у всех каски, как у солдат. Подпоясаны они широкими монтажными поясами с длинной стальной цепью. Этой цепью монтажник привязывает себя, когда работает на большой высоте. На боку у него брезентовая сумка для гаечного ключа и небольшого монтажного ломика.

Вот он укрепил болтами тяжелую стальную балку. Теперь надо установить на эту балку колонну. Проходит некоторое время, и колонна установлена и укреплена. Монтажник быстро поднимается по легкой лестнице-стремянке к вершине колонны. Кажется, этот человек идет вверх, на незавоеванные высоты, один, словно разведчик.

Но наш верхолаз не один здесь! И большие высоты стали обитаемыми. Рядом с верхолазом трудятся его товарищи по бригаде. За их работой внимательно следит успевший подняться наверх бригадир.

Бригадир монтажников, как командир на поле боя, должен умело распоряжаться людьми и сам показывать пример хладнокровия и мастерства. Подашь неверную команду — и наделаешь немало бед. Здесь, как и в бою, иногда бывает нужно принять решение молниеносно.

Вот какой случай произошел однажды на строительстве большого здания, где работал Тарунтаев.

Существует правило: когда кран поднимает колонну или балку и монтажник устанавливает их на место, стрела крана не уходит. Она должна держать груз, как говорят монтажники, «в зубах», до тех пор пока не укрепят балку пли колонну болтами. А здесь, как на беду, стропы соскочили с крюка, и колонна осталась стоять неукрепленной.

Даже легкий порыв ветра мог столкнуть колонну вниз, и она упала бы, ломая перекрытия, грозя гибелью работающим.

— Полундра! Берегись! — раздалась спокойная команда Тарунтаева.

Верхолазы быстро ушли в безопасные места. Затем по приказу Прохора Игнатьевича один из них, комсомолец Федор Алахвердов, ловко, словно кошка, пробрался по стальной стреле к крюку, поймал болтавшиеся в воздухе стропы и «заарканил» колонну. Опасность миновала.

Кран, обслуживавший верхолазов на строительстве Дворца науки на Ленинских горах, поднимал не только грузы, но и самого себя.

Вот рабочие закончили монтаж одного пролета, и Тарунтаев дал команду машинисту крана, сидящему в стеклянной будке:

— Поднять кран!

Заработали электродвигатели, и кран, весящий 80 тонн, подтянулся, как гимнаст на параллельных брусьях, и закрепился наверху. И снова доставляет все, что нужно верхолазам.

Вот он принес на высоту переходные мостики с перильцами, чтобы монтажникам было удобно и безопасно переходить с места на место. Снизу эти мостики и перильца вовсе не видны: кажется, что люди шагают прямо по стальным балкам.

А что это за металлический домик, который виднеется среди стальных конструкций?

Его тоже поднял сюда кран. Здесь помещается высотная контора производителя монтажных работ. В домике — стол с чернильным прибором, два стула, на столе — схема стройки. По этой схеме монтажники и ведут свои работы. Балки, колонны — главные части металлического остова здания приходят с заводов каждая под своим номером. В схеме точно указано, куда какую колонну или балку следует установить.

Много времени провел Прохор Игнатьевич над такой схемой, думая о том, как бы ускорить подъем грузов.

От монтажников требуется уменье хорошо использовать технику. И Прохор Игнатьевич сделал за свою жизнь немало для того, чтобы облегчить труд монтажников стальных конструкций.

На строительстве нового здания Московского университета, где работала бригада Тарунтаева, кран-богатырь, способный поднимать огромные тяжести, тянул наверх всего-навсего одну балку или колонну. Силы его пропадали впустую. Мысль об этом тревожила Тарунтаева даже дома, во время отдыха.

Тарунтаев часами просиживал над небольшим чертежом, набросанным на листке школьной тетрадки. Прохор Игнатьевич рисовал какую-то подковку. Из пяти отверстий этой подковки свисали канатики.

А вскоре по его просьбе мастерские строительства изготовили из металла такую подковку, или, как ее назвали, серьгу. Из ее отверстий, как и на рисунке Тарунтаева, висели канаты-стропы разной длины.

Наступил день испытания нового приспособления. Бригадир сам укрепил груз на стропах... И вот пять балок одновременно поднялись вверх!

Много народу собралось поглядеть, как стрела крана легко потянула в высоту балки, расположенные одна над другой, словно ступени гигантской лестницы.

Зачем же понадобилось бригадиру пять канатов-строп, почему он сделал их различной длины и так, чтобы балки шли ступеньками? Не проще ли было увязать вместе весь этот груз?

Тот, кто наблюдал за подъемом, легко мог получить ответ на этот вопрос.

Не прошло и пяти минут, как кран доставил балки к месту, где трудились монтажники. Пока они устанавливали нижнюю балку, висящую на самом длинном канате, четыре остальных дожидались своей очереди в стороне. Но вот первая балка уложена и закреплена болтами.

Пришла очередь второй, третьей, четвертой... Работы по подъему пошли в пять раз быстрее, чем раньше, и монтажникам не приходилось, как бывало, простаивать и ждать, когда придет стрела с очередным грузом.

Сейчас «серьга Тарунтаева» применяется на многих стройках.

У монтажника становится все больше и больше товарищей по работе. Он и в самом деле, подобно разведчику, привел сюда, на стройку, отряд строителей.

Первыми за монтажниками поднялись электросварщики. Они должны сварить смонтированные Тарунтаевым и его бригадой балки, колонны и перекрытия. Но сварка производится только после того, как бригада монтажников-выверщиков проверит с помощью точных приборов, правильно ли установлены конструкции. Под конец на «взятый» монтажниками новый этаж поднялись отделочники: маляры со своими малярными пистолетами, столяры, паркетчики.

Поселятся в доме люди и сразу оценят работу и маляров, и столяров, и паркетчиков. «Вот, — скажут они, — какие замечательные мастера трудились здесь!»

А работа монтажника, когда дом построен, останется невидной для глаза.

Но и монтажники не ждут, пока тепло радиаторов согреет стены нового дома. Когда, например, выстроили главный корпус Дворца науки в Москве, многие из тех, кто собирал его остов, были уже далеко от Ленинских гор. На стенке спущенного вниз знакомого нам металлического домика-конторки можно было прочесть слова, кем-то написанные мелом: «Бригада в полном составе уехала в Иркутск. Привет товарищам!»

К нам придут еще вести о москвичах-монтажниках, сооружающих новые здания далеко от Москвы.

Придет время, и оно не за горами, когда монтажники — сборщики домов — станут представителями самой массовой строительной профессии. Их уже можно назвать «каменщиками» наших дней. Только эти «каменщики» не выкладывают дома из кирпичей, а монтируют, собирают их из огромных железобетонных плит-стен и плит-перекрытий, изготовленных на заводах строительных деталей. Это настоящие богатыри строек. Им любая тяжесть нипочем.

Но никогда монтажники не перестанут путешествовать по стране. Соберут дом и снова уедут на Восток или на Запад, на Север или на Юг, туда, где зажглись призывные огоньки новой большой стройки.

Источник: "Точка на карте", Евгений Мар

ГЛАВА ВТОРАЯ

Точка на карте. Рассказ о том, какой была Москва в прошлом, как перестраивалась и росла наша советская столица

ЧТО ОСТАЛОСЬ МОСКВЕ В НАСЛЕДСТВО

Москва, возникшая как военная крепость для обороны от внешних врагов, строилась кольцами.

Некоторые сравнивают историю развития этого восьмивекового города с ростом могучего дуба: по числу колец на срезе ствола, как известно, можно судить о возрасте дерева.

Москва обстраивалась так: вслед за стенами Кремля были выстроены стены Китай-города. Потом начали возводить стены Белого города — его границы очерчены сейчас городским кольцом бульваров.

Наконец был построен Земляной вал — там теперь проходит кольцо Садовых улиц Москвы.

Город рос. Москва становилась центром огромного государства. Многочисленные слободы, возникавшие вначале близ самого Кремля, постепенно отступали, образуя городские окраины.

Слобода!

Мало кто знает, что самое название ее произошло от слова «свобода», что первые поселенцы этих слобод пользовались особыми правами: имели свое самоуправление и даже свой суд.

Позднее у Москвы-реки и Яузы предприимчивые русские и иноземные промышленники начали возводить полотняные мануфактуры, мельницы и другие заводы и фабрики. Около них возникали новые рабочие слободы. Но это уже были не прежние свободные, независимые поселения. От старого остались только название да всегда живая в сердцах трудового люда мечта о свободе.

Многие народные восстания возникали именно здесь, в подмосковных рабочих слободках.

Императрица Екатерина II сама называла себя «казанской помещицей». У нее были богатые поместья в Казанской губернии, и коронованная казанская помещица жестоко боролась даже с мыслями о свободе.

В своем сочинении «Размышления о Петербурге и Москве» Екатерина писала о подмосковных слободах:

«Чрезмерное количество рабочих, все еще пользующихся привилегиями, увеличивает смуты, которым во всякое время подвергался этот город». Екатерина II была сильно напугана в ту пору восстанием Емельяна Пугачева. А Пугачева поддерживали крепостные, работные люди.

Но количество заводов и фабрик в Москве все росло и росло. Бурно развивалась торговля. Дворянская помещичья Москва времен Екатерины II, где доживала свой век русская знать, постепенно становилась промышленной, торговой Москвой. И все же это был небольшой город, если сравнить его с нынешней Москвой.

Знатоками старой Москвы считались тогда почтальоны.

Спросишь почтальона — и он тебе все расскажет: не только как добраться до Сокольников или Симоновой слободы, но и где найти опытного часовых дел мастера, хорошего портного или настройщика роялей.

Это было живое «справочное бюро».

В книжных магазинах продавались почтовые открытки «почтальон». Сумка «почтальона» раскрывалась, и узенькая ленточка с видами Москвы вытягивалась оттуда гармошкой.

Но что это были за виды!

Страстная площадь, ныне Пушкинская... Извозчичья пролетка, казалось, наполовину закрывала колёсами ее перспективу. Значительную часть площади занимал Страстной монастырь.

У самой Тверской стояла торговка с мешком семечек подсолнуха. Прохожие кидали ей медяки, и торговка бросала семечки прямо на мостовую. Сотни голубей слетались со всех сторон. Никто не мешал им. Эта оживленная сейчас магистраль, по которой мчатся сотни автомобилей, автобусов, троллейбусов, была в ту пору тихой, пустынной.

Тверская улица, ныне улица Горького... Медленно полз в гору маленький вагон трамвая. Без особого труда обгонял его извозчик.

В Москве было двадцать тысяч извозчиков. Они часами дежурили на всех перекрестках. И бывало, что в ненастье какой-нибудь щеголь нанимал извозчичью пролетку только для того, чтобы, не замочив штиблет, перебраться на другую сторону улицы.

Узнайте же историю хотя бы одного из московских извозчиков, записанную мной с его слов, историю последнего извозчика Москвы. Вот как я услышал ее.

Зеленый огонек вынырнул откуда-то из переулка, я поднял руку, и «Победа» с шахматным пояском вокруг кузова, гася скорость, подкатила к тротуару.

И вот я уже сижу рядом с водителем, человеком гвардейского роста, едва вмещающимся в шоферской кабине. Он сед, словно настоящий новогодний дед-мороз, а глаза у него ясные, молодые, немного лукавые. Кажется, одень его в тулуп, дай ему высокую шапку, приклей бороду — и приглашай на любую новогоднюю елку к московским ребятам: грима не понадобится. Впрочем, сосед мой в самом деле мог быть интересным гостем на веселой новогодней елке. Обращаю внимание на его руки. Они крепко держат баранку руля — большие, натруженные. Сразу чувствуется, что мой водитель имел дело не только с ключом и отверткой, а, пожалуй, не реже с лопатой да вилами. Такой легко вскинет за один прием на воз пуд-два сена.

Едем, а мой серебро-волосый шофер использует каждую задержку возле светофора, чтобы сообщить:

— Это место раньше называлось Ходынкой. При коронации Николая Кровавого давка была здесь страшная. Теперь — сплошь новые дома.

Выезжаем на Ленинградское шоссе, а человек у руля, притормаживая на перекрестках, все рассказывает и рассказывает:

— Между прочим, село Всехсвятское. Селом его теперь и не назовешь. А вот там, где стоит большой дом с магазином — видите?— находилась знаменитая «Стрельна». Ресторан такой был. Все тузы старой Москвы съезжались туда погулять.

— Откуда вы все это знаете да помните? — спрашиваю шофера такси.

— Да я извозчик, старинный московский извозчик. Слышали о последнем московском извозчике? Вот я и есть.

Мимо табунами мчатся «Победы», «Волги», «Москвичи». Катятся без шума, словно огромные игрушки, вагоны троллейбуса, режут широкой грудью воздух слоноподобные автобусы. Вот она, новая, сегодняшняя Москва! А воспоминания уносят в далекую от нас старую, дореволюционную Москву.

Извозчик в синем форменном кафтане и шапке четырех-уголке был непременной принадлежностью старой Москвы. И необязательно это лихач с медвежьей полостью на санках. Вспоминаю извозчика, грустно стоявшего на углу в ожидании пассажира. Ну чем не символ старой Москвы, которую молодое поколение знает только по рассказам! Ведь покажись сейчас извозчик на улицах столицы, право же, все движение остановилось бы из-за такой диковинки.

А в старой Москве была целая армия пролеток и саней, своя, особая извозчичья «держава» — с богачами и нищими, хозяевами и работниками. У них были и свои клубы — ночные чайные для извозчиков, о которых писал Антон Павлович Чехов. Жили извозчики в домах, где работнику полагались нары, а коням — стойла во дворе.

Многое мог увидать в ту пору извозчик с «высоты» своих козел. И парадные подъезды роскошных особняков, и черный ход обычного дома, где ютились трудовой люд, мелкие чиновники,

студенты, ремесленники. Московский извозчик подвозил и загулявшего кутилу, и швею с се машинкой, и врача, спешащего к пациенту в позднюю ночную пору.

Случалось, под широкой полостью извозчичьей пролетки прятались от взора городового тючок со шрифтом для подпольной типографии, пачка революционных листовок или последних номеров большевистской «Правды».

Такси ЭЖ-71-74 давно уже, верно, стоит у себя в таксомоторном парке на Красной Пресне. Его сейчас чистят, моют, смазывают маслом, «задают корму» перед очередным выходом на линию. А мы сидим с шофером этого такси, Яковом Ивановичем, в его чистенькой квартире на Нижней Масловке, и я записываю рассказ последнего извозчика Москвы.

Яков Иванович начал свой путь на козлах работником у хозяина. И лошадь у него была чужая, самая незавидная, и пролетка, и даже кнут — все хозяйское. Выезжал на работу утром, а возвращался домой поздно ночью. Часами ждал и под дождем и в мороз возле Петровского дворца, там, где кончалось трамвайное кольцо: авось понадобится какому-нибудь офицеру или военному чиновнику добираться еще дальше до казарм.

Пообвык, пообъездился. Хозяин дал ему лошадь получше. Начал выбирать стоянки повыгоднее, где-нибудь возле ресторанов «Яр» или «Мавритания». Извозчик он был видный, лошадь держал в порядке, любил, холил коня...

Только война на долгие годы разлучила Якова Ивановича с его, как он считал, пожизненной специальностью. В первую мировую войну извозчик был призван в армию, отважно служил в конной артиллерии и был награжден четырьмя георгиевскими крестами. Полный георгиевский кавалер, Яков Жильцов отвоевался только в 1922 году, уже командиром сводной батареи. А после армии — снова извозчичья пролетка.

Извозчик не выбирал себе седока, приходилось возить и нэпманов, и валютчиков, и спекулянтов. Затем и эти седоки исчезли. Некоторое время он обслуживал учреждения, дежурил по ночам у вокзалов. Но вот появились новые линии трамваев, пошли по Москве автобусы. Не стало в извозчиках особой нужды.

Союз извозчиков Москвы занялся трудоустройством последних владельцев извозчичьих экипажей. А Яков Иванович все еще работал на своей пролетке. Впрочем, днем он дежурил у вокзалов, ожидая пассажиров с тяжелой, неудобной кладью, а вечером шел в союз извозчиков на курсы шоферов. Нелегко было переходить От узды и хомута к двигателю внутреннего сгорания, но он учился упорно.

Как раз в эти самые дни разыскивает его представитель киностудии. Помощнику режиссера, оказывается, понравился статный, представительный человек в щеголеватом форменном кафтане — настоящий московский извозчик-лихач. Он и приглашает его для съемок. Правда, Яков Иванович выступает там в скромной роли — всего несколько раз лихо подъезжает на пролетке к дому. Но это была картина и о нем, и о его судьбе.

Закончены шоферские курсы, и последнему извозчику Москвы приходится в последний раз распрячь своего коня.

Яков Иванович сначала ездил на трехтонках, а как только были организованы таксомоторные парки, стал шофером московского такси.

Миллионы километров проехал за свою жизнь по улицам города этот водитель. Каждый день он встречает гостей столицы у вокзалов или провожает уезжающих далеко от родных мест.

Этот шофер выполняет свой долг отлично. Он любит людей и верно, заботливо служит им.

Якову Ивановичу приходилось шефствовать над заблудившимися в огромной Москве приезжими, помогать им разыскивать родных и знакомых, а порой делиться своим последним. Не раз доставлял в больницу заболевшего на улице человека. А сколько раз возвращал шофер разным рассеянным товарищам забытые ими в такси портфели, сумки, чемоданы!

Вот и все, что рассказал Яков Иванович.

Жизнью своей он доволен и ничуть не жалеет, конечно, что с извозчичьих козел пересел за руль автомобиля.

пожалуешься. Все три дочери последнего извозчика Москвы получили образование и работают по специальности.

Когда за семейным столом заходит разговор на какие-нибудь технические темы, ну, скажем, о том же двигателе внутреннего сгорания, старый шофер, конечно, умеет вставить и свое словечко. Ведь и он человек техники.

А уж если коснется прошлого и настоящего Москвы, то лучшего знатока, чем Яков Иванович, и не сыщешь. Ведь сколько раз он проехал ее вдоль и поперек!

Да вы сами убедились бы в этом, если бы вам посчастливилось стать пассажиром такси ЭЖ-71-74, за рулем которого сидит Яков Иванович — последний извозчик Москвы.

НА СТАРОЙ ОКРАИНЕ

Старая Москва была известна не только роскошными дворцами и особняками, принадлежавшими помещикам и купцам, но и трущобами, в которых жили бедняки. Это были огромные, унылые здания. Их владельцы сдавали бездомным людям на ночь койки или места для ночлега прямо на голых нарах.

Некоторые московские ночлежки располагались в центре города. Ночлежный дом «Олсуфьевка» находился как раз напротив дома генерал-губернатора, того самого здания, где сейчас помещается Московский Совет депутатов трудящихся.

Неподалеку от генерал-губернаторского дома помещалась ночлежка «Черныши», собственность купчихи Чернышевой.

А от Хитрова рынка с его многочисленными ночлежками было всего несколько минут ходьбы до Делового двора, где московские промышленные и финансовые заправилы совершали миллионные сделки.

Московских трущоб было так много, что они выпирали вперед и не могли спрятаться за роскошными фасадами барских особняков и деловых контор.

В хитровских и Чернышевских ночлежках жили не только люди безработные, нищие, сбившиеся с круга люди. Больше четверти здешних обитателей трудились на фабриках и заводах. Некоторые из них служили мелкими чиновниками, работали переписчиками нот и рукописей.

Алексей Максимович Горький хорошо изобразил жизнь такой ночлежки и ее обитателей в своей пьесе «На дне». Артисты Московского Художественного театра во главе с Константином Сергеевичем Станиславским перед постановкой спектакля посетили одну из ночлежек на Хитровом рынке. Художник Симов, который писал декорации для этой пьесы, многое взял с натуры. Любопытно, что здание, где помещалась когда-то одна из хитровских ночлежек — то самое, где побывали артисты, — сохранилось до наших дней. Однако оно совершенно перестроено. Здесь живет теперь трудовой народ: рабочие и служащие Москвы.

В 1939 году студенты Московского электротехникума, который занимал новый большой дом как раз напротив бывшей хитровской ночлежки, решили поставить «На дне» Горького.

Студенты — артисты, постановщики, режиссеры — по примеру артистов Художественного театра зашли в это здание, заглянули в бывшую ночлежку, но, конечно, не нашли там ни былых обитателей, ни тех печальных картин, которые увидел когда-то и запечатлел в декорациях художник Симов.

Старая Москва была известна своими кривыми переулочками, тупиками, проездами, пересекающими самый центр города — Мясницкую, Арбат, Зарядье.

А московская окраина! Туда и извозчик отказывался ехать.

Тем, кто хорошо помнит ее, живо представляются мрачные здания рабочих казарм, сложенные из красного кирпича, или стоящие неподалеку от них подслеповатые одноэтажные деревянные домики с палисадниками. Трактир или чайная на углу да полосатая будка городового — вот и все.

Рабочие жили в холодных и сырых казармах-спальнях, принадлежавших хозяину предприятия. Спальни были перегорожены ситцевыми занавесками. За этими «стенами» из ситца помещались семейные. Бывало, что в одном углу спальни мать качала новорожденного ребенка, играли дети, а в другом слышались стоны больного.

За порядком в спальнях наблюдал нанятый хозяином надзиратель — «хожалый». Он то и дело прохаживался вдоль длинного коридора, как часовой.

В домишках любой московской рабочей слободы сдавались квартирантам каморки или углы. Жизнь здесь была ненамного лучше, чем в казарме. Каморочники порой вынуждены были спать на голых досках, не раздеваясь. Случалось, целая семья занимала одну койку.

Неудивительно, что болезни были частыми гостями рабочих казарм и каморок. Один старый статистик дает описание такой каморочно-коечной квартиры:

«Жилец, снимающий койку, получает три голые доски, положенные на кирпичи, поленья или козелки. Никаких тюфяков или мешков для соломы жилец не получает. Койки бывают одиночные и двойные. Снимая часть двойной койки, жилец вперед выражает согласие на то, что ему подложат соседа, который может оказаться больным стариком, вечно пьяным буяном или тряпичником, ложащимся спать, не снимая своего мокрого, издающего зловоние рубища. В 1912 году в Москве в таких квартирах жило более трехсот тысяч человек».

Грустно было на городской окраине. Вокруг ни кустика. Да и посади в этих местах какое-нибудь растение — оно не выдержит, завянет раньше времени от дыма и копоти заводских труб.

Улицы здесь долго оставались немощеными. Весной и осенью — грязь по колено.

Электрического освещения на окраинах не было: всюду в домах горели смердящие керосиновые коптилки, мигающее пламя которых слабо освещало комнаты.

Город в те времена кончался Садовым кольцом. Дальше начиналось то, что уже нельзя было назвать городом. Многие окраины не были связаны с центром. Строительство трамвая зависело от городской думы, а там заседали домовладельцы, фабриканты и купцы. Они-то и не хотели соединять окраины с центром трамвайной линией.

«Пойдет трамвай к окраине — в центре упадут цены на квартиры, — рассуждали «отцы города». — Ведь многие сразу же переберутся подальше, чтобы платить за квартиру подешевле».

Проехать в ту пору с окраины к центру было делом нелегким: приходилось совершать длительное путешествие пешком или на извозчике. Путь от Благуши или Симоновки до Петровки и Трубной занимал два-три часа.

Жители этих отдаленных районов так и говорили, отправляясь на Петровку или Кузнецкий мост: «До свидания! Мы едем в город!»

Центр теперь стал ближе к окраине, хотя расстояние между ними и выросло. Метро доставит вас из Измайлова до площади Свердлова за десять минут, а, от Сокольников до Лужников за двадцать шесть минут.

Дальше Садового кольца не шли трубы водопровода и канализации.

На московских окраинах женщины черпали воду из колодцев или покупали ее у водовозов. Это была грязная, невкусная вода, в которой к тому же кишмя кишели бактерии. Брали ее водовозы прямо из Москвы-реки.

Свалки городских нечистот начинались непосредственно у жилых кварталов. Воздух был здесь зловонный, нездоровый.

Многие окраинные районы Москвы не имели даже начальных школ.

Впрочем, картину такой же заброшенности представляли в те времена и окраины Петербурга — Нарвская застава, Выборгская сторона.

В 1912 году в Петербурге насчитывалось сто пятьдесят тысяч «угловых» жильцов. Разумеется, «угловых» жильцов было куда больше, чем углов в тех каморках, которые они занимали. Шестьдесят тысяч жителей города располагали каждый площадью всего в полтора-два квадратных метра.

И здесь, в блестящей столице Российской империи, в Петербурге, были улицы лачуг и хибарок, вроде знаменитой Счастливой улицы, названной так словно в насмешку.

Центр Петербурга был застроен прекрасными зданиями, в которых жили представители сановной знати и богачи, а на окраине лепились одни лачуги.

Мостовых за Нарвской заставой или на Выборгской стороне не было. Так же, как и в Москве, трамвай не соединял центра с окраиной. Люди шли пешком или пользовались конкой.

Тяжелое наследство осталось от дореволюционной России. Как же было лучше всего распорядиться этим наследством?

Когда архитекторы-проектировщики принялись за составление первого Генерального плана реконструкции Москвы, сразу же возникли горячие споры о том, с чего начать перестройку города.

Одни предлагали не трогать старую Москву, сделать ее музеем русской старины, а новую Москву создать поблизости. По мнению других, старую Москву следовало снести, а затем здесь же воздвигнуть новый город.

Были отвергнуты оба эти проекта.

Ведь в Москве много прекрасных зданий, созданных русскими зодчими прошлого. Кремль издавна является гордостью русского народа. Замечателен и храм Василия Блаженного, построенный в XVI веке талантливым русским зодчим Постником в честь покорения Казани. Иван Яковлевич Постник, который жил и работал в Пскове, известен еще и как строитель казанского кремля. Он носил почетное по тому времени звание «городового мастера» — строителя крепостей.

Прекрасным архитектурным памятником является Дом союзов в Москве с его знаменитым Колонным залом. В этом здании, построенном архитектором Казаковым, до революции было Дворянское собрание, устраивались балы для московского дворянства.

А старое здание Московского университета или бывший дом Пашкова, где сейчас находится часть Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина!

Все эти замечательные сооружения говорят о мастерстве не только архитекторов, но и русских рабочих-строителей: каменщиков, лепщиков, резчиков по дереву.

Нет, с таким наследством не думала расставаться столица.

Решено было сохранить все то ценное, что было создано в Москве за ее многовековую историю. Но отныне Москва должна была строиться по новому плану: ей предстояло расти на юго-запад, поближе к зелени и реке.

Одновременно архитекторы начали работы над составлением планов реконструкции Ленинграда, Тбилиси, Киева, Баку.

Должны были пойти в переделку сотни старых городов нашей страны.

ВОРОТА ГОРОДА

Свою работу по реконструкции города москвичи и начали с перестройки окраин.

На месте снесенных маленьких деревянных домишек, в которых обитал прежде трудовой люд, поднялись многоэтажные жилые здания. К окраинам протянулись трубы водопровода, электрические провода, линии трамвая.

Различие между городским центром и окраинами города постепенно уничтожалось.

Одними из первых в Москве были перестроены «Прохоровские спальни» на Красной Пресне. Там жили рабочие Трехгорной мануфактуры, которая принадлежала до революции фабриканту Прохорову.

Жители «спален» в свободное от работы время сами принимали участие в строительных работах: убирали мусор, подносили кирпичи. И вскоре казармы превратились в удобные жилые дома. Была перестроена и фабричная столовая, та самая, где перед рабочими выступал Владимир Ильич Ленин - депутат Московского городского Совета от трехгорцев.

Сейчас на месте бывшей столовой — театр имени В. И. Ленина. Особняк фабриканта Прохорова, где он один занимал сорок комнат, отдан под клуб рабочих бывшей Прохоровки, а ныне ордена Трудового Красного Знамени комбината «Трехгорная мануфактура» имени Феликса Эдмундовича Дзержинского.

На Красной Пресне, поблизости от бывших «Прохоровских спален», был заложен поселок имени 1905 года. Он назван так в память боев, которые в 1905 году вели рабочие Красной Пресни.

Трамвайная остановка возле этого поселка так и называется: «Новые дома».

Пассажиры выходят из трамвая и спешат в свои квартиры или в районную библиотеку, универмаг, поликлинику.

Многие москвичи приезжают в эти места из других районов города, чтобы отдохнуть в Краснопресненском парке культуры и отдыха. До революции 1905 года хозяином этих зеленых угодий был крупный московский торговец.

Дворец культуры автозавода имени Лихачева в некогда окраинной Симоновской (ныне Ленинской) слободе — это сейчас лучший рабочий клуб столицы. Во дворце более ста комнат, а у пионеров — детей автозаводцев — есть свои театральный зал, библиотека, мастерские юных техников.

Превосходный Дворец культуры построен еще на одной московской окраине — в Филях.

Далеко от центра города, на площади Журавлева, сооружено прекрасное театральное здание. Это театр, постановки которого смотрят не только те, кто занимает место в зале, но и миллионы москвичей, сидящих у своих телевизоров; впрочем, не только москвичей, но и жителей других городов, принимающих передачи Московского телецентра.

В прошлом район, где стоит теперь телевизионный театр, назывался Благушей. В домишках Благуши, как и на Красной Пресне, жил рабочий люд.

Теперь уже не редкость, когда жители центра отправляются в часы отдыха на площадь Журавлева — в Телевизионный театр, или в Ленинскую слободу — во Дворец культуры автозавода имени Лихачева.

Для того чтобы увидеть, как переменилась столичная окраина за годы советской власти, сделаем попытку пройтись по преображенному городу со старым планом Москвы в руках.

Недоразумения начнутся очень скоро. Их будет все больше и больше, и вы убедитесь, что старый план Москвы окончательно и безнадежно устарел.

В некоторых окраинных районах — Ямском поле и Марьиной роще — вы увидите кварталы новых жилых домов. А на старом плане эти места обозначались зеленой краской. Бесконечные огороды тянулись здесь. Совершенно то же произойдет, если поехать со старым планом в бывшую Симонову слободу или на Благушу.

Старый план кончается, а далеко за его границами лежат десятки новых оживленных улиц. Этих улиц вовсе не было на старом плане. На их месте находились подмосковные села с ветхими деревянными избами и церквушками.

В адресной книге Москвы, хранящейся на Главном почтамте, уже зарегистрированы сотни улиц, возникших за годы советской власти. И что ни год, сюда заносятся названия десятков новых улиц или переулков.

На одной из бывших московских окраин, у заставы Ильича, долго стоял верстовой столб с надписью: «От Москвы две версты».

Сейчас за старым верстовым столбом давно уже раскинулся большой оживленный городской район. Много километров, нужно было проехать от этого пограничного знака старой Москвы, чтобы достичь конца города.

Ныне за пределами бывшей городской черты сооружены десятки благоустроенных жилых районов, таких, как Перово поле, Текстильщики, Юго-запад, Измайлово, Хорошево, Новые Черемушки, Фили-Мневники и многие другие.

Достаточно сказать, что старая, дореволюционная Москва легко умещалась на площади в 17,7 тысячи гектаров. Новая Большая Москва занимает площадь в 87,5 тысячи гектаров. Это пять таких городов, как старая Москва, но без хибарок и рабочих казарм, без ночлежек и доходных домов с «угловыми» жильцами.

Ленинградский район Москвы почти весь лежит на просторах старого московского пригорода. Здесь три-четыре десятилетия назад можно было увидеть одни огороды. Кочевые цыгане разбивали близ них свои шатры и грелись возле костров.

Замоскворечье стояло ближе к центру. В прошлом это был район именитого московского купечества, быт которого так ярко показан в пьесах А. Н. Островского. Сейчас память о купеческом Замоскворечье навсегда погребена под фундаментами новых домов, под гранитными плитами новых москворецких набережных.

Но особенно быстро застраиваются юго-западные окраины Москвы.

Строительство домов на Большой Калужской, ныне Ленинском проспекте, было первой большой школой для строителей новой Москвы. Работы здесь шли в течение трех лет. На Большую Калужскую приезжали учиться строить по-новому, быстро и прочно, из Киева и Харькова, из Ташкента и Тбилиси, из Новосибирска и Владивостока. В наши дни Ленинский проспект, идущий далеко на Юго-запад, — оживленная столичная магистраль.

А ведь еще недавно Большая Калужская была тихой пригородной улицей. Лишь рано утром, нарушая ее покой стуком колес по булыжнику, проезжали крестьянские обозы с капустой и картофелем, направляясь к знаменитому в ту пору Болоту. Так назывался большой московский овощной базар у Москвы-реки.

Этого базара, конечно, давным-давно нет. На месте рынка, что был на Болоте, разбит сквер.

В прямые, как стрела, широкие проспекты превратились Можайское шоссе и Владимирский тракт — Владимирка. Это по Владимирке в старину гнали под конвоем в Сибирь осужденных на каторгу революционеров. В их честь бывшая Владимирка и называется теперь «Шоссе Энтузиастов». Выросли Ленинский проспект, проспект Мира, застроенные новыми домами.

Окраины Москвы стали как бы воротами в город. Там, где невысоким и неровным строем убогих домишек кончалась Москва, она начинается теперь великолепными новыми зданиями.

Интересно взять путеводитель «Весь Санкт-Петербург» за 1913 год и найти в нем описание «достопримечательностей» Нарвской заставы, окраины уже не Москвы, а Петербурга, а затем осмотреть эти места и узнать, как они выглядят сегодня« И этот Петербургский путеводитель, как и старая карта Москвы, не выдержит испытания временем.

В самом центре Нарвской заставы, оказывается, находился трактир «Марьина роща». Теперь на этом месте клуб Кировского завода. На месте чайной для извозчиков — детская врачебная консультация.

Само собой разумеется, что на окраины Ленинграда, как и на окраины Москвы, давно пришли электричество, водопровод, газ. Самые отдаленные районы города соединены теперь с центром трамвайными, автобусными и троллейбусными линиями, линиями метро. Давно преобразились окраины и районы не только Москвы и Ленинграда, но и других городов нашей страны.

Когда перестраивался один из старых шахтерских городов в Донбассе и сносились старые рабочие кварталы этого города, состоящие из лачуг, было решено сохранить одну из них, чтобы потомки знали, как некогда жили их деды и отцы. Над этой хибаркой даже возвели крышу из стекла. Здесь был создан музей старого шахтерского быта.

Но Москва первая перестроила свои окраины и показала в этом пример другим городам.

Если Большая Калужская была как бы начальной школой для строителей всей нашей страны, то настоящим «университетом» для них стал Юго-запад Москвы. Здесь за короткий срок вырос целый «город» с населением в 200 тысяч человек, «город», и следа которого нельзя отыскать на карте Белокаменной.

Я хорошо помню, как уезжал на новые места колхоз деревни Воробьево, что лепилась у подножия Ленинских (Воробьевых) гор. Впереди пароконные повозки везли вишневые деревца колхозного сада, за ними следовали телеги с обитателями птицефермы. Гуси, утки, куры гоготали и кудахтали, словно прощаясь с родными местами. А навстречу им ехали, нетерпеливо сигналя, грузовики. Они везли блоки для фундамента первого здания Юго-запада, нового здания Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, выросшего даже не на окраине, а в пригороде старой Москвы.

С какой бы стороны ни подъезжал путник к Москве — доставляет ли его с Дальнего Востока самолет, находится ли он на борту парохода, плывущего с Дона, или стоит у окна в вагоне поезда, мчащегося от западных границ нашей страны, — здание МГУ на Ленинских горах первое, что увидит он еще издали.

Значит, Москва близко! Значит, скоро Москва!

Белокаменный, с тонкими шпилями на башнях, дом-великан, подобно маяку, возвышается над всей столицей.

Это самое большое здание Москвы. И в то же время оно куда моложе тех, которые рядом с ним кажутся подростками.

Москва праздновала свое восьмисотлетие, и строители города торжественно отметили это событие закладкой восьми новых замечательных зданий, в том числе и здания МГУ — самого большого в Европе. Его высота почти 240 метров. В его корпусах разместилось сто сорок восемь аудиторий, более тысячи научно-учебных лабораторий, библиотека на миллион двести тысяч томов. В зданиях Дворца науки десятки тысяч различных помещений. Но у него еще вырастут «крылья» — новые корпуса для гуманитарных факультетов МГУ.

Если отправиться в экскурсию по университету с тем, чтобы задерживаться в каждой из комнат хотя бы по десяти минут, придется потратить на такое путешествие много месяцев.

Но разве за десять минут осмотришь Актовый зал университета! Он в полтора раза больше Колонного зала Дома союзов. Две тысячи ламп дневного света освещают этот зал. В нем одновременно могут присутствовать тысяча пятьсот студентов.

А Музей землеведения, занимающий башню главного корпуса! Только на осмотр этого музея надо затратить не менее дня.

Общая длина коридоров Дворца науки равна ста километрам.

Человеку, который решит пройти по всем коридорам, придется трижды ночевать в пути. Впрочем, к его услугам была бы любая из шести тысяч комнат общежития студентов МГУ.

Тридцать семь зданий университета расположено на площади в 320 гектаров. Московский университет на Ленинских горах в пятнадцать раз больше Колумбийского университета, самого крупного в США,

На строительной площадке МГУ была сосредоточена могучая техника. Здесь работало одновременно пятьдесят подъемных кранов. Эти «механические грузчики» могли сразу поднять на большую высоту до восемнадцати вагонов грузов, главным образом уже готовых деталей здания. Строителям оставалось лишь монтировать, собирать на высоте сначала колонны и балки стального каркаса, а затем плиты перекрытий, облицовочные плиты, лестничные марши, доставленные сюда с заводов строительных деталей.

На строительстве здания Московского университета существовала собственная железнодорожная ветка, на которую прибывали поезда со строительными материалами из разных концов страны. Студентам Московского университета будет интересно узнать, что на месте их столовой как раз и находился один из разъездов железнодорожной ветки. День и ночь работал там мощный кран, с помощью которого сгружались с платформ колонны, балки, круги проволоки.

Электроэнергия была первым помощником строителей. С по мощью электротока они приводили в движение краны, поднимающие груз, сваривали металл, а зимой подогревали раствор, чтобы ни на один день не прекращать кладку стен.

Строительство Дворца науки ежедневно требовало столько электроэнергии, сколько расходует в сутки такой город, как Полтава.

В ясную погоду из окон университетских башен хорошо видны и другие многоэтажные здания столицы: дом на Котельнической набережной, здания гостиниц на Комсомольской площади и на Дорогомиловской набережной, дома у Красных ворот, на площади Восстания, на Смоленской площади.

Чудесный вид открывается на Москву с крыши здания МГУ или с его часовой башни. Залюбуешься с этой высоты красавицей Москвой. А внизу, у самого подножия здания, лежат широченные проспекты Юго-запада, его скверы и парки, его школы и детские сады — все, чего не было раньше.

А дальше виден новый метромост через Москву-реку и «Город спорта» — стадион имени В. И. Ленина в Лужниках,' гигантская зеленая чаша которого расположена у самой воды, Дворец спорта — самый большой зал Москвы, вмещающий десять тысяч зрителей...

И невольно вспомнишь, как немногим более ста лет назад великий русский писатель, тогда еще юнкер лейб-гвардии гусарского полка М. Ю. Лермонтов, поднялся на самое высокое в ту пору здание города — колокольню Иван Великий.

Он рассказал в своей «Панораме Москвы» о том, что ему удалось увидеть тогда.

Вот перед ним Красная площадь, храм Василия Блаженного.

«...прямо против его дверей кипит грязная толпа, блещут ряды лавок, кричат разносчики, суетятся булошники у пьедестала монумента, воздвигнутого Минину; гремят модные кареты, лепечут модные барыни... все так шумно, живо, непокойно!..

Вправо от Василия Блаженного, под крутым скатом, течет мелкая, широкая, грязная Москва-река, изнемогая под множеством тяжких судов, нагруженных хлебом и дровами; их длинные мачты, увенчанные полосатыми флюгерами, встают из-за Москворецкого моста, их скрипучие канаты, колеблемые ветром, как паутина, едва чернеют на голубом небосклоне».

Почти одновременно с тем, когда писались Лермонтовым эти строки, его современник, В. Ф. Одоевский, опубликовал в альманахе «Утренняя заря» фантазию-утопию «4338 год». Одоевский хотел представить себе, какими станут Москва и Петербург через две с половиной тысячи лет.

В его Москве 4338 года играли «невидимые оркестры», летали аэростаты. А дома обогревались теплым воздухом, идущим по трубам с экватора.

Прошло не две с половиной тысячи лет, а всего лишь немногим более века после того, как было опубликовано это произведение, а у нас давно играют на улицах и в домах «невидимые оркестры»: радио есть нынче повсюду. И нет нужды тянуть трубы с экватора, чтобы обогревать дома: наши здания получают тепло от теплоэлектроцентралей. Жизнь давно обогнала эти некогда смелые мечты. Но даже богатая фантазия писателя не могла представить себе того времени, когда народ сумеет воздвигнуть чудесные дворцы и сам станет хозяином этих дворцов.

С высоты новых московских дворцовых башен видно в наши дни куда дальше, чем с колокольни Иван Великий во времена Лермонтова.

Вот внизу под нами Красная площадь, о прошлом которой писал юноша-поэт. Сегодня это торжественная площадь парадов и демонстраций.

Дальше видна широкая и глубокая Москва-река, берега которой одеты в гранит. И уже на волнах своих несет она не жалкие баржи, груженные дровами, а белоснежные теплоходы...

Нет, не на столетия — на десятки веков вперед ушла от времен Лермонтова и Одоевского наша советская социалистическая Москва.

ДОМ МЕНЯЕТ АДРЕС

Просторно было строителям Москвы на свободных от строений землях. Но как переделывать старый, много веков существующий город, как расширить и выпрямить его улицы, его кривые, запутанные переулки?

И этому пример показала Москва.

Узкие улицы столицы давно мешали быстро растущему городскому движению. Надо было срочно перекроить, расширить их. А тут еще некоторые здания выпирали чуть ли не на самую мостовую. Разбирать, сносить прочные многоэтажные дома было бы расточительно — ведь они теперь стали народным достоянием. Возник вопрос, нельзя ли их просто передвинуть подальше, в глубь дворов?

Но какой богатырь возьмется переставить дома-громадины, весящие тысячи тонн? Такая работа под силу лишь машинам.

И в Москве был создан Трест передвижки зданий. В его распоряжение предоставили мощную технику. Трест начал свою деятельность с расширения улицы Горького, бывшей Тверской.

Тверская улица пересекает центр столицы. Некогда здесь пролегала дорога из сановного Санкт-Петербурга в первопрестольную столицу. По ней совершали путь чиновники, министры, день и ночь мчались с депешами царские курьеры.

По Тверской дороге въезжал в Москву Александр Радищев, замечательный патриот-борец, революционер. Радищев написал книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», в которой смело разоблачал крепостничество.

Пушкин посвятил несколько строк Тверской тех лет:

...Уже столпы заставы Белеют; вот уж по Тверской Возок несется чрез ухабы. Мелькают мимо бутки, бабы, Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри...

Старая Тверская была застроена дворцами и особняками московской знати. Один из дворцов на Тверской занимал аристократический Английский клуб, куда допускалась только высшая знать. В этом теперь хорошо знакомом всем москвичам старинном здании со львами на воротах находится Музей революции. В нем собраны материалы, которые рассказывают о том, как была свергнута власть дворян, помещиков, богачей. В другом дворце, где сейчас помещается Московский Совет, жил генерал-губернатор Москвы.

Судьба Тверской, как и других улиц Москвы, круто изменилась за годы советской власти. По-прежнему это главная улица города, но у нее теперь появились новые хозяева. Они и задумали сделать свою главную улицу широкой и красивой.

Архитекторы составили проект реконструкции Тверской улицы. На чертеже она сразу стала прямой и широкой. Четко выделялись новые границы улицы — красные линии. Когда возводятся новые здания, строители должны помнить о красных линиях и строить дома лишь за их чертой.

Но, прежде чем приступить к работам, инженеры Треста передвижки зданий обратились к архивам и на короткое время, как это и бывает иной раз со строителями, стали историками. Их интересовал опыт прежних лет: они хотели знать, случалось ли в прошлом передвигать дома.

Оказывается, такой опыт был.

Известно, что русские крестьяне еще в старину перевозили дома на большие расстояния.

Еще в первой половине XVII века в Москве, на Лубяном торге, можно было купить деревянный дом с доставкой до места назначения, хоть за сто верст: дом был сборный.

Отдельно лежали оструганные доски для пола. К срубу была прислонена дверь. Ее оставалось только навесить. Можно было увидеть на этом Лубяном торге и более крупные деревянные здания, например небольшие церкви — «обыденки». Они назывались так потому, что их собирали и устанавливали на месте в течение одного дня — «об один день».

В Москве и сейчас существует Обыденский переулок. Здесь когда-то стояла собранная за один день деревянная церковь.

Когда воздвигался памятник Петру Первому в Санкт-Петербурге — знаменитый «Медный всадник», — гранитный камень, на котором установлена статуя Петра, был доставлен от деревни Лахты до Петербурга.

«Камень грома» (так назвали его потому, что он во время грозы откололся от скалы) весил 1250 тонн.

Как же происходила в 1761 году эта, может быть, самая первая в России передвижка пусть не каменного здания, но камня, который был потяжелее иных зданий?

Вот краткое описание этих работ.

Сначала заготовили большие дубовые бревна. В них выдолбили желоба, а затем обили медными листами. Бревен с медными желобами пришлось изготовить не один десяток. Камень приподняли, подсунули под него первые бревна и положили в желоба медные шары.

Теперь передвигать камень было куда легче: только успевай подкладывай бревна.

Каменотесы на ходу придавали камню нужную форму, откалывая все лишнее. Тут же, на «Камне грома», стоял маленький барабанщик. Работы велись под барабанную дробь, лихо, споро. Но все же передвижка камня продолжалась более года.

В честь этого события была выбита медаль с надписью: «Дерзновению подобно». Однако портрет мастерового, который придумал хитрый способ передвижки тяжестей, на медали, конечно, вытиснен не был. Ведь это был простой русский человек, один из тысяч безыменных крепостных умельцев. Даже имя его забыто.

Передвижка небольшого двухэтажного кирпичного дома была произведена в 1897 году в Москве, на Каланчевской площади. Работы проводились под руководством инженера Федоровича. Подготовка к передвижке такого небольшого здания заняла около двух месяцев. Его еще по возможности облегчили: разобрали печи, дымоходы, пристройки.

Затем дом отделили от фундамента с помощью пилы, сделанной из телеграфных проводов. В стене дома, у самого фундамента, пробили отверстия. Рабочие, один из которых находился внутри дома, а другой снаружи, протягивали взад и вперед пилу-канат, пока не перепилили дом у самого основания.

Теперь осталось дело за малым: поднять дом. Для этой цели под него подвели рельсы и начали подъем с помощью домкратов.

Вы, наверно, не раз наблюдали, как водители автомобилей, когда требуется сменить колесо, легко поднимают тяжелую ма-» шину с помощью ручного домкрата. Когда водитель поворачивает рукоятку, стальной столбик как бы вырастает из домкрата и толкает вверх кузов машины.

Несколько десятков рабочих под командой Федоровича такими ручными домкратами и приподняли дом вместе с подведенной под его стены рамой из железнодорожных рельсов.

Дальше они действовали по способу крепостного кузнеца, передвигавшего «Камень грома». Только теперь перед домом были уложены не дубовые бревна, а обыкновенные рельсы. И в движение дом приводился тоже с помощью домкратов, но они уже не поднимали, а толкали его вперед.

Так дом и был передвинут на сто метров. По тем временам это было немалое достижение.

Советские инженеры изучили и этот первый опыт, но разработали, однако, собственный метод передвижки зданий. Техника была иная. Они могли пользоваться уже не ручными, а электрическими домкратами.

Однако сначала надо было сломать, разобрать и снести ветхие здания, что стояли на пути. Только после этого можно было приступить к передвижке того, что следовало сохранить.

Вот как было передвинуто внутрь двора пятиэтажное, с двумя башенками здание по улице Горького, 3.

Сначала выложили новый фундамент на том месте, куда надо было передвинуть дом. И, когда эта работа была закончена, здание осторожно отделили от старого фундамента, подвели под него катки, а затем с помощью электрических домкратов медленно покатили вперед по специально уложенным рельсам.

Передвижку решено было сделать так, чтобы, по возможности, не беспокоить тех, кто жил в доме. Здание двигалось, а в нем, как обычно, действовали электричество и газ.

Корреспондент газеты по телефону передавал из двигающегося дома заметки о ходе работы. Почтальон ежедневно доставлял в дом, находящийся в пути, письма и газеты.

Вскоре было передвинуто еще одно каменное здание с улицы Горького, но уже в глубину Брюсовского переулка. А там, где раньше стоял передвинутый дом, возвели новый.

Передвинули, а затем и надстроили дом Моссовета.

Но, пожалуй, самой сложной оказалась передвижка старинного здания Московской городской глазной больницы на той же улице Горького. Оно весило 13 400 тонн, и его пришлось передвигать с помощью сорока пяти электрических домкратов.

Дом сначала повернули, а затем стали двигать в сторону переулка Садовских, где для него уже был возведен не только фундамент, но даже первый этаж. Дело в том, что новая территория, отведенная для дома, оказалась ниже той, на которой он раньше находился. Так трехэтажное здание больницы не только переменило адрес, но и стало четырехэтажным.

Во время передвижки дома с улицы в переулок больница продолжала свою работу.

Удивительной оказалась и судьба здания бывшей гостиницы «Дрезден» на улице Горького. Этот дом хотя и оставили на прежнем месте, но зато «одели» в новую «одежду». Теперь его не узнаешь: бывшая гостиница стала частью нового жилого здания.

Дом № 20 по той же улице раньше был трехэтажным. Его надстроили и также «одели» в новую «каменную одежду».

Так постепенно улица Горького, главная магистраль столицы, была расширена и застроена многоэтаясными зданиями. «Хирургическая операция» над улицей была завершена успешно.

КАК В МОСКВУ БОЛЬШАЯ ВОДА ПРИШЛА

Москва отстраивалась, озеленялась. Население ее увеличивалось. Город все больше и больше требовал воды. А воды не хватало. Напор воды был так слаб, что жителям верхних этажей приходилось спускаться на первый этаж, чтобы нацедить ведерко воды.

А между тем москвичи уже получали во много раз больше воды, чем до революции. Но вода нужна была теперь Москве не только для того, чтобы ее жители имели возможность напиться, умыться, постирать белье, приготовить пищу, — она требовалась в огромном количестве новым московским заводам, нужна была для поливки цветов в городских оранжереях, деревьев на улицах, бульварах и в парках. А зеленых «новоселов» появились в Москве тысячи.

Город теперь ежедневно совершает свой утренний туалет.

Сотни поливочных машин, как только рассветает, выходят на московские улицы, распустив белые водяные усы.

А мойщики машин в гаражах, в трамвайных, автобусных, троллейбусных парках в эти же самые часы городского туалета обдают водой, ставят под душ каждую автомашину, каждый автобус, троллейбус и трамвайный вагон, прежде чем выпустить их на улицу. Воды требуют стройки огромного города. Горячая вода течет по трубам центрального отопления, согревая дома.

И, конечно, куда больше, чем прежде, воды получают московские окраины.

Однако откуда можно было взять воду для Москвы, чтобы ее хватало вдосталь в центре и на окраинах, в домах и на заводах, в садах города и на полях Подмосковья?

Москва-река мелела. А Яуза в жаркий год и вовсе пересыхала. Да эта речушка, куда спускали воды многие промышленные предприятия, и не могла быть использована для такой цели.

Рождались самые разнообразные проекты снабжения Москвы водой. В свое время советовали, например, проложить огромный трубопровод от Волги и Оки до Москвы-реки, а затем с помощью мощных насосов гнать воду по этому трубопроводу к самому городу. Был проект снабжения столицы грунтовой водой из глубоких артезианских скважин. Возник «запрудный проект». Авторы ехо предлагали запрудить некоторые реки и речушки и образовать озера-водохранилища.

Однако ни один из этих проектов не решал вопроса о большой воде для Москвы, а только временно отодвигал угрозу водного голода. Тогда-то и явилась мысль о соединении большим судоходпым каналом Москвы-реки с Волгой.

Волжская вода должна была прийти в квартиры москвичей, э сама Москва стать крупным портовым городом.

Был построен 128-километровый канал имени Москвы, соединивший Волгу с Москвой-рекой, создано несколько озер-водохранилищ и два огромных искусственных моря — Московское и Рыбинское. И уже много лет спустя еще одно подмосковное «море» — Можайское. Как только стал действовать Волго-Донской судоходный канал имени В. И. Ленина, Москва превратилась в порт пяти настоящих морей. Сюда могут приходить пассажирские и товарные теплоходы не только из Белого, Балтийского и Каспийского морей, но также из Азовского и Черного.

Интересно отметить, что по дороге в Москву волжская вода сама себя поднимает. Воды Волги, перегороженные плотиной, вертят лопасти турбин гидроэлектростанции. А полученная при этом электроэнергия приводит в движение мощные насосы, перекачивающие воду, идущую к Москве.

После сооружения канала имени Москвы уровень воды в Москве-реке поднялся. Столичные набережные оделись в гранит. Через Москву-реку, Яузу и Водоотводный канал были перекинуты новые мосты: прежние были слишком низки для больших теплоходов, которые совершают рейсы по Москве-реке.

Сейчас московский водопровод дает сотни литров воды на каждого москвича. А когда по проекту наших инженеров в Москву придут не только воды Волги, но и Оки, каждый москвич ежесуточно будет получать воды гораздо больше, чем житель любой столицы мира. Воды хватит и людям, и домам, и заводам, и плавательным бассейнам, и паркам, и цветам.

НАШЕ ПЕРВОЕ МЕТРО

Улицы Москвы стали шире. Там, где раньше были кривые, узенькие переулочки и проезды, легли теперь прямые проспекты. Окраины как бы приблизились к центру. Их соединяли линии трамваев, автобусов, троллейбусов.

В былые времена, если и выдавался свободный часок, рабочему человеку негде было отдохнуть: в Москве рабочих клубов вовсе не было. А теперь открыты сотни клубов, театров, библиотек, где жители города по вечерам проводят свой отдых — смотрят спектакль, кинокартины, читают книги, и москвичи в наши дни совершают поездки куда чаще, чем прежде.

На столичных улицах стало тесно. Автомобили, автобусы и троллейбусы порой долго ожидали у перекрестков, пока освободится путь. Образовывались заторы, пробки. Люди теряли время, попусту растрачивали миллионы часов. Надо было принимать срочные меры.

В 1931 году правительством было принято решение о строительстве Московского метрополитена. А затем появились первые вышки метростроевских шахт.

Сооружать московское метро приехали горняки из Московского и Донецкого угольных бассейнов. Но вместе с опытными шахтерами в забои спускались юноши и девушки, никогда не державшие в руках инструмента забойщика — пневматического молотка.

Для тысяч из них Метрострой стал замечательной школой. Многие московские горняки получили здесь специальности проходчиков, бетонщиков, электриков, закончили технические учебные заведения и теперь работают на том же Метрострое уже инженерами — командирами производства.

Но столичное метро сооружали не только метростроевцы. Метро строила вся Москва. На шахты в свободные часы приходили рабочие фабрик и заводов, служащие, студенты, учащиеся старших классов московских школ.

Все помогали строителям.

Большую услугу, например, оказали метростроевцам ученые-историки. Они помогли составить подробные планы подземной Москвы. На планах были нанесены даже русла давно забытых речушек, которые текли где-то в глубине, и старые московские колодцы.

Так наука о давно прошедших временах помогла создавать настоящее и будущее наших городов.

Метростроевцы в своей работе встретились с серьезными трудностями, но они не отступили.

Против неустойчивых грунтов — плывунов — они действовали с помощью мощных холодильных установок. Искусственный холод сковывал стены и своды шахт, останавливал грунтовые воды и давал возможность проходчикам пробиваться вперед. Вскоре в шахтах метро начали применяться тюбингоукладчики: механизмы, помогающие укладывать тюбинговые кольца — оболочку будущих туннелей. В некоторых шахтах прямо под землей были смонтированы небольшие бетонные заводы.

15 мая 1935 года, четыре года спустя после решения о строительстве метро, состоялось торжественное открытие первой линии московского метрополитена. Это был настоящий праздник для москвичей. Люди по многу раз совершали поездки в новеньких вагонах подземной железной дороги, поднимались и опускались по эскалаторам — «лестницам-чудесницам», не уставали любоваться замечательными станциями-дворцами.

А те, кому приходилось раньше видеть метрополитены Парижа, Лопдона, Берлина, Нью-Йорка, невольно сравнивали их мрачные, похожие на склепы станции с нашими, сверкающими мрамором, освещенными тысячами ламп.

Наше метро все растет и расширяется. Теперь ежедневно московский метрополитен перевозит почти три миллиона пассажиров. Это в самом деле самый точный и самый быстрый вид городского транспорта.

Если поезд метро опоздает хотя бы на несколько секунд, это считается чрезвычайным происшествием. Ведь метрополитеном пользуются миллионы москвичей, а секунды, помноженные на миллион, — это уже немало часов, которые пропадают напрасно.

Современный москвич давно приглядывается к секундной стрелке. Пусть он не врач, чтобы проверять пульс, — он знает, что минута в жизни такого города, как Москва, весит весьма много в прямом смысле этого слова. За одну минуту хлебные заводы Москвы выпекают, например, 100 килограммов хлеба, строители сдают москвичам комнату в 16 квадратных метров, рабочие «Красного богатыря» изготовляют 70 пар калош.

К этому можно прибавить и сотни метров ткани, что успевают соткать ткачи за одну минуту, и малолитражку «Москвич», ежеминутно сходящую с конвейера, и многое другое, что дает город за 60 секунд.

Да, секунды, собранные вместе, дают в результате немало.

И москвич ценит метро за то, что оно никогда не подведет его, бережет его драгоценные секунды. За первую четверть века своего существования столичный метрополитен пропустил десятки миллионов поездов, перевез в шесть раз больше пассажиров, чем есть людей на земном шаре. Интересно узнать, что 99,98 процента этих поездов пришли в точное, графиком обозначенное время.

Подсчитано, что каждый житель Москвы в течение года благодаря метро сберегает не менее 240 часов. Если бы не было метро, он провел бы в общем 240 часов, то есть десять суток, в трамвае или в троллейбусе. Это время он может теперь отдать отдыху, чтению книг, спорту.

Москвичи привыкли к метро, а когда-то Москва была городом пешеходов!

«Все здесь ходят пешком, — писал знаменитый русский критик В. Г. Белинский, — чиновники, мясники, солдаты. А какой-нибудь Иван Беспрозванный, мастеровой человек, и представить себя не может иначе, как пешеходом».

В 1872 году, когда в Москве появился далекий предок метро и трамвая — конно-желеаная дорога, люди еще долгое время предпочитали ходить пешком. Слишком медленно тянули клячи вагончик конки по рельсам, да и проезд был для бедняка не дешев.

В наши дни все пользуются услугами метро. Менее чем за полчаса на метро можно проехать из одного конца города в другой. Большое подземное кольцо метрополитена связывает почти все районы столицы.

Московский метрополитен все время растет, строится. «Подземка» свяжет самые отдаленные уголки Москвы.

Метрополитен — целый город под землей со своими 107 подземными дворцами-станциями, туннелями-улицами, которые тянутся на много километров, даже со своими метромостами у Лужников и на Новом Арбате.

Поезд метро мчится под землей, над водой и даже поднимается на поверхность, чтобы обогнать загородную электричку.

У московского метро есть свои «сыновья» или, точнее, младшие братья. Это ленинградский метрополитен, который перевез уже миллионы пассажиров, и киевский метрополитен.

В свое время вся страна помогала строить наше первое метро. А теперь москвичи, бывшие метростроевцы, помогают сооружать метро Ленинграда и Киева.

Быть может, недалеко то время, когда неоновая эмблема «М»—начальная буква слов «Москва» и «Метро» — загорится на улицах других больших городов нашей страны. Взглянут люди на эту букву и обязательно вспомнят первое в Стране Советов и лучшее в мире московское метро.

ГОЛУБОЙ ОГОНЕК

Работы по реконструкции Москвы продолжались даже в годы Великой Отечественной войны. Архитекторы-планировщики трудились в нетопленных комнатах с затемненными окнами, а затем несли вместе с другими москвичами службу противовоздушной обороны, дежурили на крышах.

Но на их рабочих столах уже лежали планы новых поселков, парков, стадионов, которые должны были, как только закончится война, сооружаться в столице или на подступах к ней.

Московские архитекторы, как и все советские люди, верили — победа близка.

В 1942 году, когда еще в Волгограде шли бои, близ саратовского села Елшанка начали свою работу изыскатели. Там, где еще до войны были открыты геологами месторождения природного газа — метана.

Саратов расположен недалеко от Волгограда, и у Елшанки строили оборонительные сооружения на тот случай, если враг подойдет сюда. Бывало, что изыскатели бурили разведывательные скважины близ окопов и противотанковых рвов. Но поиски не прекращались ни на минуту, и вскоре изыскатели подтвердили, что елшанское месторождение газа действительно одно из самых богатых. Запасы саратовского газа оказались настолько велики, что его, безусловно, могло хватить хотя бы на первое время для снабжения Москвы.

Было подсчитано, что саратовский газ позволит москвичам сэкономить в течение года по меньшей мере сто тысяч вагонов угля и дров.

Тогда-то и родилась идея строительства первого дальнего газопровода Саратов — Москва. Он должен был протянуться более чем на 850 километров.

Вскоре из Москвы в Саратов на трассу будущего газопровода вышла новая изыскательская партия. В ее состав входили топографы, геологи, гидрологи. Изыскатели пересекли территорию пяти областей: Московской, Рязанской, Тамбовской, Пензенской, Саратовской. Они обследовали каждую балочку, каждый холм и нанесли на карту более ста больших и малых рек, лежащих на пути газопровода.

Все то, что разведали изыскатели, потребовалось для составления проекта газопровода Саратов — Москва.

В 1944 году, когда было принято решение о строительстве газопровода Саратов — Москва, на многочисленных фронтах еще шли схватки с врагом. А на трассу газопровода, как на новый участок уже мирного трудового фронта, отправились первые отряды строителей. Лесорубы расчищали просеки, машинисты землеройных машин рыли для труб траншеи, электросварщики сваривали трубы в одну «нитку», из которых и состоял газопровод.

На пути строителей лежали реки, и водолазы укладывали эти трубы на дно рек. Надо было пройти под полотном многих железных и шоссейных дорог, пройти так, чтобы ни на минуту не прерывать движения по ним. Ведь шла война, по дорогам двигались на фронт поезда и автоколонны.

И все же задание правительства было выполнено точно в срок: трубопровод был проложен, и Москва получила саратовский газ.

Сейчас голубой огонек горит на кухнях сотен тысяч московских квартир. С помощью газа пекут и хлеб на хлебозаводах и бисквиты на кондитерских фабриках. Газом, идущим в Москву не только из-под Саратова, но из Ставрополя и даже далекого украинского города Дашавы, отапливаются многие жилые дома столицы; на газовом топливе работают прачечные, бани; газом обогреваются теплицы пригородных совхозов; растапливается снег в снеготаялках на московских дворах. Газ давно уже проведен к самым дальним окраинам города.

Санитарные врачи, исследующие воздух на улицах, в заводских цехах и жилых домах Москвы, установили, что после прихода газа в столицу воздух города стал значительно чище. И это понятно: природный газ обладает замечательным свойством — он сгорает почти без остатка, не давая копоти.

Тысячи людей обслуживают газовое хозяйство Москвы.

Когда находишься в комнате дежурного диспетчера московской газовой сети, то как бы ощущаешь биение пульса огромного города.

Молчаливый, сосредоточенный человек спокойно распоряжается огромными массами газа, непрерывно поступающими в Москву по многим газопроводам. Часть газа диспетчер направляет в стальные кладовые — газгольдеры, похожие на гигантские аэростаты. Это газовые запасы города. Остальной газ идет в городскую сеть.

Надо следить за тем, чтобы снабжение газом шло бесперебойно. Если где-нибудь и произойдет авария, машина «Скорой технической помощи Мосгаза» выедет на место уже через несколько минут. Рабочие быстро обнаружат утечку газа, наложат на трубу «перевязку» — сначала обыкновенный матерчатый бинт, а затем и прочную стальную муфту.

Диспетчер хорошо знает нужды москвичей. К шести часам вечера, когда москвичи обычно возвращаются домой с работы и хозяйки зажигают газовые плиты, чтобы подогреть обед, он обязательно даст распоряжение увеличить отпуск газа.

А в канун больших праздников диспетчер приказывает открыть и газовые кладовые, дать городу добавочное количество топлива. Ведь в эти дни в каждом доме пекут праздничные пироги.

Газовая городская сеть Москвы сейчас куда длиннее, чем, например, старейший наш газопровод Саратов — Москва. Москва получает сейчас несколько миллиардов кубических метров газа в год.

На дешевое газовое топливо перешли вслед за Москвой сотни городов и поселков нашей страны.

У НАС ПОД НОГАМИ

Старая Москва была городом тесных улиц и переулков. Несколько извозчичьих пролеток иной раз с трудом разъезжались на мостовой. Извозчик, который поплоше, победнее, заезжал колесами на тротуар, давал дорогу роскошному экипажу извозчика-лихача.

Тесно было не только на мостовых, но и на «вторых этажах» московских улиц. В городе появились электричество, телефон и телеграф. И городской монтер, который то и дело влезал то на один, то на другой столб с помощью надетых на ноги железных скоб с зазубринами — «кошек», стал такой же привычной фигурой на московских улицах, как некогда фонарщик, что зажигал и гасил уличные фонари.

Бесчисленные телеграфные, телефонные, электрические провода загораживали, кажется, самое небо.

Работы у монтера было много.

Провода обвисали. Их срывало ветром. Происходили аварии. Свет гас то в Купеческом клубе, то в Благородном собрании — клубе московских дворян (там теперь Дом союзов). Москвичи нетерпеливо крутили ручки деревянных телефонных аппаратов шведской фирмы Эриксон, установленных тогда в Москве. Ответа не было: это на улице оборвался телефонный провод.

Частые аварии на городских электрических и телефонных линиях происходили до той поры, пока, уже при советской власти, не была проведена реконструкция электрических и телефонных сетей и все провода со «вторых этажей» московских улиц не были переведены вниз, в «подземные этажи».

Но вскоре и здесь, под землей, стало тесновато. На много сотен километров протянулись трубы городского водопровода. За годы советской власти водопроводная сеть увеличилась в несколько раз. Под мостовой города идут линии городской канализации, сходящиеся в огромные железобетонные трубы диаметром в несколько метров. По этим трубам нечистоты со всего города направляются к городским станциям очистки. Там они очищаются, обезвреживаются, а затем используются в качестве удобрения на пригородных полях орошения.

Канализация имеет свое сложное подземное хозяйство.

А водостоки!

Многие мелкие речки, пересекавшие некогда Москву, были заключены в трубы. Они и принимают в себя через решетки в городских мостовых потоки дождевых и талых вод, а затем несут их прямо в Москву-реку.

Появились в Москве теплоцентрали — фабрики тепла. Пришлось и для труб теплофикационной сети отвести место под московскими улицами.

Сейчас нет такой столичной магистрали, под мостовой которой не проходил бы газопровод с домовыми газоотводами, очень похожими на ветви гигантского дерева.

В наши дни за подземным хозяйством столицы следит целая армия рабочих, техников, инженеров.

У всех подземных этажей Москвы один хозяин — Московский Совет, и никто без его разрешения не имеет права производить раскопки под мостовыми города.

Увлекательно путешествие по подземной Москве. Мы спускаемся в метро, и поезд мчит нас по туннелям, одетым в железобетонные тюбинги. Они выдерживают давление тысяч тонн земли.

Мелькают станция за станцией. Один подземный дворец сменяется другим...

Вот мы поднимаемся из метро наверх и входим в подъезд большого московского дома, ничем не отличающегося от других таких же домов. Спускаемся вниз по ступенькам и оказываемся в широком светлом коридоре. Это — сосед метро по подземной Москве: коллектор проводов.

Мы снова под землей. Чисто и сухо в этом жилище проводов. Они тянутся вдоль стен туннеля бесконечными рядами, похожими на линии в нотной тетради. Это линии электропередач, телефона, телеграфа. Все здесь на виду. Монтеры-надсмотрщики время от времени проверяют свое хозяйство и предупреждают малейшую возможность аварии.

Но покинем коллектор проводов и вновь ненадолго поднимемся наверх, чтобы затем заглянуть еще в одну подземную «квартиру». Вход туда менее удобный.

Во дворах домов и на мостовых города можно увидеть крышки металлических люков. Эти тяжелые круглые двери тоже ведут вниз, в городские «подземные этажи».

А вот еще один люк. Это вход в водосток.

Вместе с группой рабочих спускаемся вниз через один из люков.

Пройдя немного по подземному туннелю, мы очутились внутри бетонной трубы и в то же время на берегу большой, заключенной в эту трубу реки. Это Неглинная.

Весной в реке Неглинной воды бывает много, да и осенью, когда пойдут сильные дожди, уровень ее поднимается.

Надо постоянно следить за чистотой искусственного русла Неглинной.

И сейчас, быть может, рабочие службы водостоков гонят перед собой небольшой плотик, на который кладут камни, куски асфальта, что проникли в водосток вместе с ливневыми или талыми водами. Путь воды должен быть свободен от преград.

Медленно продвигаемся по узкому бережку подземной реки к центру города. Вот перед нами остатки старого Кузнецкого моста. Внизу, как встарь, течет заключенная в трубу, невидимая сейчас москвичам река Неглинная, а над рекой лежит шумная, полная движения столичная улица, которая так и называется «Кузнецкий мост».

Путешествие по подземному этажу Москвы можно еще продолжить. Но для этого пришлось бы то подниматься вверх, то снова опускаться вниз. А стоило бы промчаться на автомобиле по подземным туннелям Садового кольца или хоть разок пройтись по красивому пешеходному переходу на площади Дзержинского, у Охотного ряда или на Октябрьской площади.

Москва в ближайшие годы должна построить двадцать таких подземных путепроводов.

Так москвичи не только строят Москву, которая уже сейчас вдвое больше дореволюционной, но и наводят порядок в ее самом «нижнем этаже», в том, что у нас под ногами...

КАМЕННЫХ ДЕЛ МАСТЕРА

Мы расскажем здесь о тех, кто строил новую Москву, возводил ее дворцы, украшал новыми зданиями широкие столичные магистрали.

Среди строителей Москвы долгие годы первое место занимали каменщики. Их можно было увидеть на любой стройке. Каменщики строили заводы и жилые дома, школы и детские ясли.

«Знатные каменщики»—эти два слова не так уж давно стали рядом и сдружились между собой.

В старые, дореволюционные времена в чести были не люди труда, а царские сановники, купцы и фабриканты. Так и говорили тогда: «Это знатный сановник», или: «Он человек знатного дворянского рода», или: «Это самый именитый купец нашего города».

А ремесло каменщика существует с незапамятных времен. Еще много тысяч лет назад люди строили жилища не только из дерева, но и из камня. И сейчас мы любуемся высоким искусством замечательных древних каменщиков.

Прекрасны башни Московского Кремля. Они гордо поднимаются ввысь. Кажется, всему миру видны сегодня и эти башни и тонкие, словно белое кружево, зубцы кремлевских стен, выложенные искуснейшими каменщиками далеких времен.

Восемь веков стоят знаменитые Золотые ворота в старинном русском городе Владимире. А древний храм в армянском городе Ани, сложенный из розоватого пористого камня — туфа, еще старше владимирских Золотых ворот.

В Москве есть улицы Большие и Малые Каменщики. Здесь когда-то находились слободы, в которых жили каменщики. Уже в XVI веке в Москве возводилось так много каменных зданий, что был учрежден даже особый Приказ каменных дел.

История почти не сохранила имен каменщиков прошлого, а ведь каменщики и были строителями городов земли русской. Руками каменных дел мастеров были воздвигнуты лучшие здания Москвы и Петербурга, Киева и Харькова, Твери и Казани, и многих других городов.

Но вот как жилось строителям во времена, которые еще хорошо помнят ваши деды.

«Давно еще, до революции, строил я дом в Москве по Тверской улице, — вспоминает в своей книге «О тех, кто строит заводы и дома» знатный каменщик Петр Семенович Орлов. — ...Квартировал я тогда вместе со своими товарищами неподалеку, на 5-й Тверской-Ямской. Минут десять было от моей квартиры до работы. Но, пока пробежишь это расстояние, городовой не раз остановит: «Не знаешь разве своего места? Ходи по мостовой». Нашему брату рабочему было запрещено шагать по тротуару вместе с «чистой публикой».

Строители работали в ту пору от весны до осени, а на зиму возвращались в деревню. Строительное дело было отхожим промыслом для сотен тысяч русских крестьян.

В селе Порецком, Владимирской губернии, откуда Орлов родом, все мужчины испокон веков работали каменщиками. Это ремесло переходило здесь от отца к сыну, от деда — к внуку. А в соседнем селе Добрынском жили маляры. В Покровском уезде той же губернии жители пятисот трех деревень занимались плотничным делом.

Были в нашей стране деревни стекольщиков, штукатуров, землекопов, грабарей. Грабари-Сезонники уезжали на своих подводах-грабарках иногда за тысячи километров от родных селений. Они не только рыли котлованы для фундаментов, но и отвозили на подводах землю.

В старое время артель строителей, состоящую из неграмотных крестьян, обычно нанимал на сезон подрядчик, который и подыскивал работу для артели — брал подряды. Крестьяне его называли «уговорщиком». Он-то и «уговаривался» о цене с заказчиком и с работниками, как ему самому выгоднее. Такой подрядчик нередко брал себе «за труды» столько же, сколько зарабатывали в его артели пятьдесят, а не то и все сто каменщиков или плотников.

Вот почему во Владимирской губернии долгое время ходила поговорка: «Нет выгоднее торговли каменщиками да плотниками».

Сезонников можно было еще увидеть на строительстве Магнитогорска, Комсомольска-на-Амуре и на многих других стройках первой пятилетки.

Тяжелым был труд каменщика до революции. Люди работали по старинке, как их учили деды и прадеды.

Медленно поднимался каменщик по крутым сходням. Он нес на себе кирпичи, которые должен был укладывать.

Иногда каменщик срывался с лесов вместе с ношей, погибал или становился калекой на всю жизнь.

В поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» каменщик Трофим горестно рассказывает о том, как он надорвался, потерял свою богатырскую силу:

Однажды ношу добрую Наклал я кирпичей, А тут его, проклятого, И нанеси нелегкая: «Что это? — говорит. — Не узнаю Трофима я! Идти с такою ношею Не стыдно молодцу?» — А коли мало кажется, Прибавь рукой хозяйскою! — Сказал я, осердясь. Ну, с полчаса, я думаю, Я ждал, а он подкладывал, И подложил, подлец! Сам слышу — тяга страшная, Да не хотелось пятиться. И внес ту ношу чертову Я на второй этаж!

Когда перечитываешь эти строки, невольно вспоминаешь о другом строителе-богатыре, нашем современнике, — знатном советском каменщике Савелии Савельевиче Максименко.

Этот каменщик вместе со своей дружной бригадой, состоявшей из девяти человек, однажды уложил за смену сто двадцать одну тысячу триста кирпичей и двести двадцать тонн раствора. Для того чтобы доставить каменщикам этот материал, потребовался целый железнодорожный состав. Бригада выполнила работу, которая в былое время была не под силу и ста мастерам каменной кладки.

Конечно, такой рекорд наши каменщики сумели поставить только потому, что им на помощь пришли механизмы: кирпич и раствор были доставлены к их рабочим местам не на спине, а подъемным краном.

Много нового внесли советские каменщики в свое древнее мастерство с той поры, когда стали работать не на господ-подрядчиков, а на себя.

Московскому каменщику Петру Семеновичу Орлову пришла мысль организовать работу таким образом, чтобы подсобный рабочий подносил кирпичи, а каменщику оставалось лишь брать их и укладывать. Так на строительстве появились «двойки»: каменщик работал вместе с подручным. А затем на смену «двойкам» пришли «тройки», «пятерки» и даже «девятки». Производительность труда у каменщиков значительно выросла.

И, конечно, в далекое прошлое ушли времена, когда строители, в том числе и каменщики, работали лишь летом, от весны до осени, а зимой класть кирпич не могли, потому что замерзал раствор. В наши дни мастера каменной кладки зимой работают с такой же производительностью, как и летом. Достаточно сказать, что каменщик Максименко и его бригада свой знаменитый рекорд поставили при морозе в тридцать градусов.

Савелий Савельевич Максименко строил главным образом заводские корпуса. Его руками выложены стены многих наших больших заводов. А у заводских корпусов они тянутся порой на полкилометра и даже более. Здесь было где развернуться такому богатырю, как Максименко.

Имеются у нас каменщики-трубоклады. Они выкладывают заводские трубы. Идут не вширь, а ввысь. Их работа требует и искусства и смелости.

А Петр Семенович Орлов более известен как строитель школ и жилых зданий. Пятьдесят лет он работал каменщиком на стройках Москвы и уложил за это время десятки миллионов кирпичей, возвел много школ, целые улицы жилых домов.

Чудесный «каменных дел» мастер Иван Пигасович Ширков — изобретатель-рационализатор. Он поставил своей целью сделать труд каменщика еще более производительным и добился многого.

Ширков начал с того, что предложил переделать старый инструмент каменщика, который уже не годился при скоростной кладке. Он создал свой, более удобный инструмент. На стройках применяются контейнеры системы каменщика Ширкова — разъемные металлические корзинки, в которых перевозится кирпич. Такой контейнер-корзинку легко подхватить крюком подъемного крана и доставить на любой этаж к рабочему месту каменщика. В контейнере ни один кирпич не расколется.

Ширков часто выезжал на другие стройки и показывал там свои приспособления, облегчающие труд каменщика. У него тысячи учеников и последователей. Нередко этот каменщик выступал с лекциями перед студентами высших учебных заведений.

Многие из тех, кто слушал его в этих аудиториях, сами недавно были каменщиками, штукатурами или малярами.

Закончил строительный институт и стал инженером бывший московский каменщик Мальцев. Он, как и Ширков, работал над созданием новых типов контейнеров для кирпича.

Но постепенно самый древний искусственный камень — кирпич — уступает место железобетону.

Давно стало ясно, что складывать дом из кирпичей даже искусными руками Максименко или Орлова — дело куда более медленное, чем собирать его из готовых блоков. А эти блоки научились теперь делать из отдельных кирпичиков даже на кирпичных заводах. Но такую кирпичную стену не уложат вручную самые могучие каменщики. Тут требуется подъемный кран.

И, быть может, недалек тот день, когда последний каменщик Москвы переменит свою профессию и станет машинистом крана или монтажником, а кирпич окончательно уступит место новому, искусственному камню — железобетонной плите.

СБОРЩИКИ ДОМОВ

Увлекательна профессия монтажника, порой работающего на головокружительной высоте. Он хозяин высот, родной брат летчика. Трудится монтажник, а облачко плывет почти что рядом. Случается и так, что внизу, у земли, все пасмурно, затянуто серой пеленой, а здесь, на высоте, солнечно, ясно.

Как и пилоты, монтажники порой запрашивают погоду у Бюро прогнозов погоды. Как и пилоты, они связаны с землей по радио.

Не только пилот, но и моряк признает в нем своего товарища по опасностям. Первыми монтажниками-верхолазами на свете, быть может, и были матросы парусных кораблей, не боявшиеся высоты. Ловко и быстро поднимались они на корабельные мачты в любую, даже штормовую, погоду.

Иные из них, вернувшись с морской службы, ходили по городам, нанимались на самую трудную, самую опасную работу — красили церковные купола, поднимали колокола на колокольни, устанавливали высокие трубы.

В старину тяжело было работать такому верхолазу: он мог рассчитывать лишь на свою ловкость и силу. Пеньковый канат да бревно-ворот — вот и все орудия, которые служили ему. Налягут верхолазы грудью на ворот да следят за тем, как накручивается на бревно канат и тянет тяжесть вверх.

На большой высоте верхолазы привязывали себя тем же пеньковым канатом. Некоторые погибали, сорвавшись вниз. И сейчас труд монтажника, особенно на большой высоте, требует от человека смелости и выносливости.

Когда монтажники устанавливали последние колонны башни Московского университета, дул ветер с силой 5 баллов. Стальные конструкции покрывались ледком. Ветер обжигал лицо. Но люди отважно боролись и с ветром и с обледенением, скалывали лед ломиками, растапливали его пламенем автогенных горелок. Работа продолжалась.

Если же дуют ветры с силой более 6 баллов, надо спускаться вниз — производить монтаж при таком ветре запрещено. Не хочется верхолазам, а приходится совершать «вынужденную посадку» — слезать со своих стальных высот.

Когда наблюдаешь за работой монтажников, кажется порой, что находишься на борту огромного корабля, стоящего в порту под погрузкой. То и дело слышны отрывистые слова команды:

— Вира!

— Еще раз вира!

— Майна!

— Еще майна!

Это бригадир приказывает машинисту башенного крана то поднять, то опустить подвешенную на крюке, или гаке, как называют крюк во флоте, колонну, балку или плиту.

Стальные тросы здесь называют, как и на кораблях, вантами. Когда надо укрепить ванты, их привязывают к закопанному глубоко в землю стальному «якорю».

Монтажник Прохор Игнатьевич Тарунтаев даже внешне похож на бывалого корабельного боцмана. Широкоплечий, приземистый, с веселым, открытым лицом, сплошь усеянным веснушками, бригадир стоит обычно, широко и крепко расставив ноги, словно под ним не земля, а скользкая палуба какого-нибудь корабля.

Где только не побывал Тарунтаев за свою жизнь, какие ветры не обдували его!

Сидит Прохор Игнатьевич у себя дома, в Измайлове, возле приемника, «поймает» Минск и сразу вспомнит, как ему пришлось сооружать в этом городе радиомачту.

А вот Баку — и там ему все знакомо: недалеко от этого города Прохор Игнатьевич строил когда-то большую электростанцию.

Соберется Тарунтаев в выходной день погулять по Москве и обязательно постарается завернуть на Крымский мост. Это не мост, а настоящая стальная улица. Бегут по ней автобусы, троллейбусы, автомобили, трамваи. Торопятся ребята в Парк культуры и отдыха имени Горького. А Прохор Игнатьевич сейчас никуда не торопится. Ему приятно смотреть на московских школьников и мысленно возвращаться к тем дням, когда монтажники его бригады строили этот мост, собирали тяжелые стальные пролеты.

Прогуливается знатный строитель по Москве. На груди у него поблескивают ордена и медали. Орден Ленина Тарунтаев получил за работу на Горьковском автозаводе, медаль «За боевые заслуги» говорит о днях, когда Тарунтаев был в столице Польши — Варшаве.

Прохор Игнатьевич вместе со своей бригадой во время войны двигался вслед за наступающей армией. Верхолазы-монтажники вели восстановительные работы иной раз под обстрелом врага. Трудились ночами при свете факелов, расчищали улицы от завалов металлического лома, поднимали обрушенные фермы мостов. В послевоенные годы довелось Прохору Игнатьевичу восстанавливать огромный мост через Днепр.

Всякую работу выполнял Тарунтаев до приезда в Москву, но никогда еще не приходилось ему работать на строительстве многоэтажных зданий. Вот где настоящий простор!

Стальной остов такого дома растет не по дням, а по часам. То и дело надо поднимать колонны, балки, плиты стен или потолков.

Труд монтажника начинается, конечно, в самом низу, на земле. Необходимо перед подъемом хорошо увязать, «застропитъ», груз стальными канатами — стропами. Прохор Игнатьевич знает десятки различных способов строповки. Многое перенял он у старых моряков, умеющих завязывать сложные узлы и быстро их развязывать.

Пеньковой веревки, как в былые времена, теперь на стройке не увидишь. Канаты сплетены из бесчисленного количества прочных стальных проволочек. Вот один такой канат. Он скручен из шести толстых прядей, по шестьдесят одной проволочке в каждой. Такой не подведет!

Первый помощник монтажника — башенный кран. Он может поднять на большую высоту целый вагон груза. Кран приводят в движение мощные электродвигатели.

Чуть поскрипывают канаты и блоки. Груз ползет вверх, а затем, послушный командам Тарунтаева, идет вправо или влево.

Мы видим, как стрела подъемного крана с грузом подходит к месту, где работают монтажники. Еще немного — и балка уложена. Монтажник осторожно ползет по балке, снимает стропы, которыми она привязана к крюку стрелы крана. Вот крюк освобожден, и стрела идет за новым грузом.

Люди внизу представляются совсем крошечными. Улицы кажутся узкими, словно щели.

Монтажники работают наверху в брезентовых куртках. На головах у всех каски, как у солдат. Подпоясаны они широкими монтажными поясами с длинной стальной цепью. Этой цепью монтажник привязывает себя, когда работает на большой высоте. На боку у него брезентовая сумка для гаечного ключа и небольшого монтажного ломика.

Вот он укрепил болтами тяжелую стальную балку. Теперь надо установить на эту балку колонну. Проходит некоторое время, и колонна установлена и укреплена. Монтажник быстро поднимается по легкой лестнице-стремянке к вершине колонны. Кажется, этот человек идет вверх, на незавоеванные высоты, один, словно разведчик.

Но наш верхолаз не один здесь! И большие высоты стали обитаемыми. Рядом с верхолазом трудятся его товарищи по бригаде. За их работой внимательно следит успевший подняться наверх бригадир.

Бригадир монтажников, как командир на поле боя, должен умело распоряжаться людьми и сам показывать пример хладнокровия и мастерства. Подашь неверную команду — и наделаешь немало бед. Здесь, как и в бою, иногда бывает нужно принять решение молниеносно.

Вот какой случай произошел однажды на строительстве большого здания, где работал Тарунтаев.

Существует правило: когда кран поднимает колонну или балку и монтажник устанавливает их на место, стрела крана не уходит. Она должна держать груз, как говорят монтажники, «в зубах», до тех пор пока не укрепят балку пли колонну болтами. А здесь, как на беду, стропы соскочили с крюка, и колонна осталась стоять неукрепленной.

Даже легкий порыв ветра мог столкнуть колонну вниз, и она упала бы, ломая перекрытия, грозя гибелью работающим.

— Полундра! Берегись! — раздалась спокойная команда Тарунтаева.

Верхолазы быстро ушли в безопасные места. Затем по приказу Прохора Игнатьевича один из них, комсомолец Федор Алахвердов, ловко, словно кошка, пробрался по стальной стреле к крюку, поймал болтавшиеся в воздухе стропы и «заарканил» колонну. Опасность миновала.

Кран, обслуживавший верхолазов на строительстве Дворца науки на Ленинских горах, поднимал не только грузы, но и самого себя.

Вот рабочие закончили монтаж одного пролета, и Тарунтаев дал команду машинисту крана, сидящему в стеклянной будке:

— Поднять кран!

Заработали электродвигатели, и кран, весящий 80 тонн, подтянулся, как гимнаст на параллельных брусьях, и закрепился наверху. И снова доставляет все, что нужно верхолазам.

Вот он принес на высоту переходные мостики с перильцами, чтобы монтажникам было удобно и безопасно переходить с места на место. Снизу эти мостики и перильца вовсе не видны: кажется, что люди шагают прямо по стальным балкам.

А что это за металлический домик, который виднеется среди стальных конструкций?

Его тоже поднял сюда кран. Здесь помещается высотная контора производителя монтажных работ. В домике — стол с чернильным прибором, два стула, на столе — схема стройки. По этой схеме монтажники и ведут свои работы. Балки, колонны — главные части металлического остова здания приходят с заводов каждая под своим номером. В схеме точно указано, куда какую колонну или балку следует установить.

Много времени провел Прохор Игнатьевич над такой схемой, думая о том, как бы ускорить подъем грузов.

От монтажников требуется уменье хорошо использовать технику. И Прохор Игнатьевич сделал за свою жизнь немало для того, чтобы облегчить труд монтажников стальных конструкций.

На строительстве нового здания Московского университета, где работала бригада Тарунтаева, кран-богатырь, способный поднимать огромные тяжести, тянул наверх всего-навсего одну балку или колонну. Силы его пропадали впустую. Мысль об этом тревожила Тарунтаева даже дома, во время отдыха.

Тарунтаев часами просиживал над небольшим чертежом, набросанным на листке школьной тетрадки. Прохор Игнатьевич рисовал какую-то подковку. Из пяти отверстий этой подковки свисали канатики.

А вскоре по его просьбе мастерские строительства изготовили из металла такую подковку, или, как ее назвали, серьгу. Из ее отверстий, как и на рисунке Тарунтаева, висели канаты-стропы разной длины.

Наступил день испытания нового приспособления. Бригадир сам укрепил груз на стропах... И вот пять балок одновременно поднялись вверх!

Много народу собралось поглядеть, как стрела крана легко потянула в высоту балки, расположенные одна над другой, словно ступени гигантской лестницы.

Зачем же понадобилось бригадиру пять канатов-строп, почему он сделал их различной длины и так, чтобы балки шли ступеньками? Не проще ли было увязать вместе весь этот груз?

Тот, кто наблюдал за подъемом, легко мог получить ответ на этот вопрос.

Не прошло и пяти минут, как кран доставил балки к месту, где трудились монтажники. Пока они устанавливали нижнюю балку, висящую на самом длинном канате, четыре остальных дожидались своей очереди в стороне. Но вот первая балка уложена и закреплена болтами.

Пришла очередь второй, третьей, четвертой... Работы по подъему пошли в пять раз быстрее, чем раньше, и монтажникам не приходилось, как бывало, простаивать и ждать, когда придет стрела с очередным грузом.

Сейчас «серьга Тарунтаева» применяется на многих стройках.

У монтажника становится все больше и больше товарищей по работе. Он и в самом деле, подобно разведчику, привел сюда, на стройку, отряд строителей.

Первыми за монтажниками поднялись электросварщики. Они должны сварить смонтированные Тарунтаевым и его бригадой балки, колонны и перекрытия. Но сварка производится только после того, как бригада монтажников-выверщиков проверит с помощью точных приборов, правильно ли установлены конструкции. Под конец на «взятый» монтажниками новый этаж поднялись отделочники: маляры со своими малярными пистолетами, столяры, паркетчики.

Поселятся в доме люди и сразу оценят работу и маляров, и столяров, и паркетчиков. «Вот, — скажут они, — какие замечательные мастера трудились здесь!»

А работа монтажника, когда дом построен, останется невидной для глаза.

Но и монтажники не ждут, пока тепло радиаторов согреет стены нового дома. Когда, например, выстроили главный корпус Дворца науки в Москве, многие из тех, кто собирал его остов, были уже далеко от Ленинских гор. На стенке спущенного вниз знакомого нам металлического домика-конторки можно было прочесть слова, кем-то написанные мелом: «Бригада в полном составе уехала в Иркутск. Привет товарищам!»

К нам придут еще вести о москвичах-монтажниках, сооружающих новые здания далеко от Москвы.

Придет время, и оно не за горами, когда монтажники — сборщики домов — станут представителями самой массовой строительной профессии. Их уже можно назвать «каменщиками» наших дней. Только эти «каменщики» не выкладывают дома из кирпичей, а монтируют, собирают их из огромных железобетонных плит-стен и плит-перекрытий, изготовленных на заводах строительных деталей. Это настоящие богатыри строек. Им любая тяжесть нипочем.

Но никогда монтажники не перестанут путешествовать по стране. Соберут дом и снова уедут на Восток или на Запад, на Север или на Юг, туда, где зажглись призывные огоньки новой большой стройки.

Источник: "Точка на карте", Евгений Мар