Крестьянская правда

В родовой общине все были родственниками, жившими общим имуществом. Все так или иначе участвовали в его созидании. В сельской общине кровно-родственные связи уже не могли обосновать притязаний на имущество, созданное в другой семье, хотя и в своей общине. Возникла проблема справедливости новых (для периода возникновения сельской общины) внутриобщинных межсемейных, соседских, прежде всего имущественных, взаимоотношений. Новая справедливость была названа правдой.

Уважаемые пользователи! Не забывайте, пожалуйста, при копировании любых материалов данного сайта яруга.рф оставлять активную гиперссылку на источник копирования.

Известные этимологические словари А.Г. Преображенского и М. Фасмера свидетельствуют, что слово "правда" восходит еще к индоевропейской общности наших предков. В "Материалах для словаря древнерусского языка" И.И. Срезневского и в "Словаре церковнославянского и русского языка" у "правды" изначально два основных различных значения: "истина" и "справедливость". К середине XIX в. крестьянский вопрос стал главным для судеб страны. Особенно горячо и сильно об этом заговорили славянофилы, с одной стороны, и А.И. Герцен и В.Г. Белинский, с другой. Многие стали обращать внимание на какое-то особое, ключевое значение правды в массовом сознании крестьянства. То, что сельские массы стремились к справедливости, не удивляло, а вот вопрос, почему они эту справедливость называли правдой, вызывал полемику, длившуюся до наших дней. Заговорили о небесном происхождении крестьянской правды-справедливости. Известные тогда ученые авторитеты предположили, что понятие идеала правды-справедливости проникло в массы крестьянства еще в древности из византийских или болгарских апокрифов (некано-низированных церковью вариантов священного Писания). Хотя никто не мог толком объяснить, как это могло произойти, - особенно, если учесть, что крестьянский язык эпохи феодализма не знал понятия "идеал". И все же апокрифическое происхождение крестьянской правды было принято и известным советским историком А.И. Клибановым, автором двухтомной "Народной социальной утопии в России" - труда, удостоенного в свое время Государственной премии. Убедительное объяснение загадки крестьянской правды было дано в оригинальной книге киевского философа М.В. Поповича "Мировоззрение древних славян" (Киев, 1981). Ссылаясь на этнографию самых разных народов, исследователь обратил внимание, что для традиционного сознания картины мира, как и мораль, имеют не только объясняющий, но и нормативный характер. Ибо из наличного положения вещей для человека архаической культуры следует также и то, что так должно быть. Правда - то, что есть, но из этого следует, что так и должно быть.

Самое интересное здесь то, что первоначально новое понятие "справедливости" было принято в виде одного из самых старых слов человеческого языка -"правда". И это не случайно. С познания объективной истины начиналась история человечества. Правда - то, что есть на самом деле, то, что естественно. Справедливость, в отличие от "правды", - более сложное понятие, возникшее значительно позднее, но без нее тоже нельзя прожить. Это тоже естественность, соответствующая природе возникавших некогда новых человеческих взаимоотношений.

Сельская община появляется в результате разложения родовой, прежде всего в связи с развитием производительных сил - новых технологий ведения хозяйства, созданием более совершенных орудий труда, появлением и использованием коня вместо вола в качестве тягловой силы (в местностях, где это было выгодно). У отдельной семьи появилась возможность вести самостоятельное хозяйство. Таких семей становилось все больше. Можно догадаться, что интересующий нас процесс возникновения правды протекал параллельно и с другим, важнейшим в истории культуры, процессом возникновения личности, - "коллективной личности" патриархального крестьянина. Рост авторитета хозяина, "большака", владевшей своим хозяйством патриархальной семьи противоречив, но он стимулировался бурным международным событием, происходившим на огромных просторах Европы и Азии - великим переселением народов, истреблением, смешением и возникновением новых этносов и племен. В возникавшей сельской общине могли появляться иноплеменники-завоеватели и завоеванные, либо ассимилированные. В северяно-полянских, литово-русских, русско-угро-финских поселениях, например. "Большак", возглавлявший "крепкую" семью со своим хозяйством, естественно, не допускал посягательств на свое имущество со стороны родственников из чужих семей. Родственники из чужих семей становились чужими, соседями. А входившие в состав общины ассимилированные нерусские-чужаки становились своими, тоже соседями... Общие судьбы рожай или недород - всех равняли. Главными, естественно, становились хозяйственные связи услугообмена. Глядя на положение других "большаков", "большак" лучше осознавал свое положение. Развивалось самосознание коллективной личности в свете новой тогда естественности, правды. Правда-справедливость - это взаимоотношения людей прежде всего в их отношениях к созданной трудом собственности. С точки зрения крестьянской правды, единственным справедливым источником собственности является труд. Это резонно подчеркивала еще А.Я. Ефименко25. Поэтому крестьянскую правду этнографы и правоведы XIX в. назвали "трудовой". В отличие от обычного права взаимоотношений внутри патриархальной семьи "родовой" правды, считавшейся более древней, чем "трудовая".

В массовом сознании села правда обосновывалась всеми его мировоззренческими авторитетами: и традицией ("Правда давнейша, як ми", "Правда старше старосты"), и пантеизмом ("Правда светлее солнца"), и христианством ("Бог правду любит"), и авторитетом царя ("Где царь, там и правда"), и авторитетом разума ("Правда свет разума").

"Трудовая" правда вырастала из производственных и имущественных взаимоотношений, но в крестьянском сознании она была критерием не только этических (прежде всего внутриобщинных), но и экономических, социальных, правовых, политических - всех общественных взаимоотношений.

Материалы, отражающие крестьянское понимание "трудовой" правды, богаты и разнообразны. И в этом случае возникает вопрос об обобщении и систематизации. Главное здесь - не столько исследовательская группировка материала, сколько выявление тех немногих коренных убеждений правды, без которых крестьянин не мог бы сориентироваться в бесконечном разнообразии жизненных ситуаций. Эти коренные убеждения могут быть выявлены лишь при рассмотрении массового сознания крестьянства на уже упоминавшихся основных координатах бытийной ориентации всякой человеческой культуры - на отношении человека к труду и людям.

Отношение к труду. Имеются многочисленные, хотя и неоднозначные свидетельства об отношении крестьян к труду. Многие современники нередко с удивлением констатировали самоотверженный труд "с детской любовью и привязанностью к своей земле", в самых неблагоприятных обстоятельствах крайней бедности (белорусы и литовцы Виленской губернии). "Здешний народ трудолюбив до крайности" (Харьковская губерния, Старобельский уезд). "Первый... и любимый промысел здешних жителей есть хлебопашество", - сообщал корреспондент из Пошехонского уезда Ярославской губернии. "Пользуясь хорошим здоровьем... здешние крестьяне проводят все время года в трудах, которые у них обратились с одной стороны в привычку и развлечение, с другой стороны к ним приучила необходимость ежедневного попечения о доме и содержании семейства своего", - сообщал о своих прихожанах священник села Сурово-Новосильского уезда Тульской губернии. Он писал о телесной силе крестьян, "ловкости и проворстве, охоте к физическим трудам, чистоте, прочности и красивости изделий, тщательном обрабатывании и содержании полей". Подобных свидетельств немало.

Такое отношение к труду объясняется прежде всего естественной необходимостью обеспечить материальные условия жизни семьи. Но дело не только в этом. Очень важна специфика образа жизни сельской общины. При всей обособленности каждого дворохозяйства в селе все знали всё друг о друге, и труд каждого носил своеобразный общественный характер, так как проходил на глазах у всех. Отсюда неизбежные сопоставления трудолюбия и качества работы каждого, психология соревнования. Весьма наглядным такое соревнование было во время косовицы, особенно косьбы сена на общих лугах. Косовица относилась едва ли не к труднейшим сельскохозяйственным работам. Но воспринималась она как праздник, ей было посвящено множество народных песен. "Цш - робота, а коса - охота", - гласила украинская пословица. Не случайно, пожалуй, совершеннейшие страницы мировой литературы об увлеченном труде написаны Львом Толстым именно о косьбе сена патриархальным крестьянством ("Анна Каренина").

Каждое хозяйство должно было время от времени прибегать к помощи односельчан - при постройке избы, вывозе навоза на поля, уборке урожая, трепании льна, сечке капусты на зиму. В таких случаях хозяин обращался либо к сельскому сходу, либо просто к нужному количеству соседей. Шли на такие помочи, толоки, "назимь возить", капустники охотно, - каждый и сам рассчитывал на помощь в подобных случаях. Состоятельный хозяин в таких случаях кормил и предлагал умеренное количество спиртного - "ставил выпивку". Работа кончалась песнями, танцами, своеобразным праздником труда. Вывоз навоза был трудной работой, но воспринималась она в таких случаях как "чистый праздник", особенно молодежью и детьми, и называлось это характерно: "в назимь играть". Женщины и девчата собирались по вечерам в одной избе на свои работы. И в этом случае труд был на глазах у всех сопоставимым, стественно, шло соревнование, формировалось могучее общественное мнение общины о лучших и никудышных работниках и работницах. "Каждый старается не отстать от других в работе, чтобы не считаться односельчанами нерадивым...", иногда соревнованию в труде придавали подчеркнутую наглядность. В описании местечка Александровки Черниговской губернии рассказывается, что при бедности и трудолюбии крестьян у них на все занятия имеются песни, в которых хвалится хорошая работа и порицается плохая. Например, выполов свои грядки, поют об этом, высмеивая отстающих: "Ой, чий то лен за горою заріс зіллям з лободою? Той то лен за горою (вставляется имя соседки). За чим вона не сполола? То за тим, то за сим, за сном частим. Гу-у!". Последнее "Гу" поется особенно громко, чтобы соседка слышала.

М.М. Громыко убедительно показывает, как трудовые традиции крестьянства освящались его религией. Но дело не только в этом. В связи с отмеченными выше окрестьяниванием и гуманизацией православного пантеона религия села, можно сказать, обожествляла крестьянский труд. Как гласила украинская народная песня: "Сам Господь Бог за плужком ходить, пресвята діва їстоньки носить", а святых представляли образцовыми работниками.

Обожествление крестьянином труда помогает понять удивительнейший парадокс - его поэтизацию. На это обращал внимание еще Глеб Успенский, считавший, что в пореформенном селе она уже иссякала. О поэзии крестьянского труда писал и украинский этнограф Ф. Рыльский. Она хорошо выражена в таком мировоззренческом жанре фольклора, как пословицы и поговорки, а также в народных песнях: "Степ, поля, розкіш моя". Переосмысленная древняя пословица гласила: "У полі дві волі". Труд на просторе такой воли и побуждал сравнивать хорошо скошенное сено с красотой драгоценностей: "Один жемчуг - сіно". О хорошо распаханной ниве украинский крестьянин говорил: "Така люба рілля, що й дитина виросла, коли б посадив". А в

Белоруссии приговаривали: "Чия ото нивка, люба би йому днинка, а хто її орав, горазд би ся мав, а хто її сняв золотом би всіяв, а хто її змочив, на серце би скочив".

Поэзия крестьянского труда наглядно проявлялась в праздничности начала и окончания важнейших работ, праздничном характере помочей, толок, косовицы, "игры" в назимь, полотушек, потрепушек, капусток, супрядок и других трудовых собраний работников. "Первый выезд в поле у крестьян Сибири, - пишет М.М. Громыко, - был сопряжен с торжественным и сложным обрядом, которому мог позавидовать любой церковный праздник". Это было характерно и для Европейской России, Украины и Белоруссии. По свидетельству А. Киркора, важнейшим деревенским праздником белорусов были "дожинки" - окончание жатвы. Он сопровождался торжественным ритуалом во главе с самой красивой девушкой-жницей, с венком колосьев. Праздники с подобным ритуалом были широко распространены и в России, и на Украине. Посвятившая обычаю помочей среди русских крестьян специальную статью М.М. Громыко пришла к заключению, что "четкой грани между трудовой и праздничной частью помочей не было".

Все эти особенности образа жизни общины и порождали коренное убеждение крестьянской правды: труд - главное условие жизни, благополучия и даже счастья. Это убеждение варьировалось во многих пословицах: "Работа и поит, и кормит", "Соха - наша кормилица", "Добре роби, добре і буде", "Праця робить багача". Трудолюбие освящалось Богом: "Бог труды любит", "Кто рано встает, тому Бог додает". А "Ледачого і в церкві б'ють", "Ледащо" на Украине было злейшим ругательством. "Про козака худа слава, що робить не вміє", - пелось в украинской народной песне.

Вместе с тем, по мере углубления антагонистических противоречий между классами феодального общества массы все лучше осознавали разницу между трудом на себя и на барина, на казну. Это ясно выражено в украинской пословице: "Там ся ліниво працює, де пожитку не чує". Барщина не вызывала уважения. Один из корреспондентов Русского географического общества записал вошедшую в собрание Даля пословицу о работе на барина: "День в день, а топор в пень, смотрю не на работу, а на солнышко". Крайности крепостного гнета все чаще порождали настроения, выражавшиеся пословицей: "По правді роби, по правді й очі повилазять".

Вся растлевающая атмосфера разложения крепостничества подрывала традиционное трудолюбие крестьянства. И это хорошо отражено в этнографических описаниях целых местностей, уездов, пораженных хозяйственным упадком, пьянством, падением патриархальных нравов. Жизнь учила: "От крестьянской работы не будешь богат, а будешь горбат". Отсюда новые истины: "Бог дасть свято, а чорт - роботу", "Дай, Боже, щоб пилось та їлось, а робота І на ум не йшла".

Противоречивое отношение массового сознания крестьянина к труду - отражение процесса "раскрестьянивания" еще в предреформенные десятилетия, однако тогда патриархальное крестьянство составляло еще основную массу сельского населения, и его коренное убеждение в том, что труд - основа жизни и благополучия, было логически увязано с другим коренным убеждением крестьянской правды - в святости трудовой собственности.

Отношение к собственности. Поскольку община была "локальным микрокосмом", социальным суборганизмом со своими базисом и надстройкой, у крестьянина были свои представления о собственности, сильно отличавшиеся от государственного феодального права. С глубокой древности по традиции земля, леса, воды, сенокосы были Божьими, государевыми (со времени возникновения государства), а, следовательно, находились во владении тех, кто их возделывал. Еще по Судебнику 1497 г. государевы земли признавались в крестьянском пользовании. "Для черных крестьян утверждение, что земля - государева... почти равносильно тому, что она - крестьянская (отсюда выражения -"земля наша", "волостная"). Не только в Сибири, но и в Европейской России, до конца XIX в. крестьяне осваивали по своей инициативе ранее непаханые или непригодные для пашни земли, культивировали ранее непригодные для земледелия участки, которые становились их "собиной" (в разных местностях такие "нивки" назывались по-разному) и не шли в общинные переделы. Традиции права освоения земли в сочетании с правом ее возделывания убеждали крестьян в справедливости и, следовательно, законности владения ею, их права собственности на нее. Поэтому в критический момент ожидания реформы 1861 г. тамбовские крестьяне в прошении к царю (а с ним говорили "как на духу", как с Господом) писали: "Земля - наша собственность, так как мы ее из поколения в поколение возделывали нашими трудами". "Для крестьянина труд - основа собственности", - констатировала А.Я. Ефименко. Об этом писали и исследователь украинского обычного права П.П. Чубинский, и Ф. Рыльский. В крестьянском сознании труд и собственность были логически увязаны.

Говоря о крестьянской собственности, следует учитывать ее структуру. Основой ее была "земля святая". Помимо пахотных земель большое значение в крестьянском хозяйстве имели сенокосы, лесные угодья, водоемы с рыбой. Они часто были во владениях помещиков и самого государства, а те, которыми пользовались крестьяне, находились в ведении общины. Перед силой государства, поддерживавшего помещиков, приходилось смиряться, но господствовало убеждение, что леса и водоемы - Божьи (т.е. должны принадлежать всем); это прочно держалось в крестьянском сознании и подкрепляло убеждение, что пахотные земли тоже должны быть "мирскими", во владении тех, кто их освоил. Поучительно, что при глубочайшем уважении патриархального крестьянина к трудовой собственности, несмотря на все строжайшие меры правительства и помещиков, самые совестливые крестьяне ловили рыбу в запретных водах и рубили лес, поскольку воспринимали эти угодья как Божье, и, следовательно, общее достояние.

На основе земельного владения и общинных угодий центром дворохозяйства была изба, хата, со службами, скотом во дворе и обычно прилегавшим огородом. Не забудем, что изба возводилась с согласия и с помощью мира. И все же это своего рода символ экономической обособленности дворохозяйства. "Чиє поле, того й воля", а в связи с этим своим полем: "Чия хата, того й правда". Земля и дворохозяйство - недвижимое имущество - первое условие возможности бытия крестьянской семьи. Поэтому еще на языке древнерусского крестьянина оно называлось "жизнью".

Деревянная соха и деревянная борона в лесной полосе, - самодельные, - а в черноземных степях Украины - плуг, который спрягались покупать и использовать несколько хозяев (он требовал трех-четырех пар волов), домашняя утварь, нехитрая, в основном домотканая и дома сшитая одежда - вот, в основном, и все имущество крестьянской семьи, как оно описано, например, уже в начале 70-х годов XIX в. C.B. Максимовым в книге "Куль хлеба и его похождения"26.

Земля, усадьба вокруг избы, скотина благодаря труду всей семьи должны были обеспечить урожай амую основу добра - "хлеб святой". По-белорусски "добро" - всякий посеянный хлеб. "Хлебец ржаной - то отец наш родной". "Хл1б святий - дар Божий", "Хл1б сьому голова". "Хлеб на столе - и стол престол, а хлеба ни куска - и стол доска... без хлеба - смерть". Хлеб крестьянин ел с непокрытой головой. И вообще, к собственности на произведенные трудом продукты земли крестьянин относился с религиозным уважением, онстатировала А.Я. Ефименко.

Все более значительным компонентом крестьянской собственности становились деньги, за которыми отправлялись "в отход", в город. Но в патриархальной семье денег было немного, и отношение к ним было настороженное: "Без денег проживу, без хлеба не проживу", "Хлеб дома, а оброк на стороне", "Домашняя копейка лучше отхожего рубля".

Все это имущество, начиная с пахотной земли и приусадебного участка, приобреталось с ведома и санкции общины и в ходе услугообмена с соседями. Но, как писал один из серьезных исследователей обычного права П.А. Матвеев о Самарской губернии, "семья была отдельной имущественной корпорацией, на состояние которой никто чужой, даже самый близкий по крови родственник, принадлежащий к другой семье, рассчитывать не мог". На Украине имущественная автономия семьи в общине была выражена еще сильнее: "Ваша хата, ваша й правда".

Таким образом, основой бытия патриархального крестьянства была главным образом общинная, общинно-семейная и семейная собственность.

И дореволюционные, и советские исследователи единодушно пишут о глубоком уважении патриархального крестьянина к собственности, созданной трудом. Это коренное убеждение крестьянской правды тоже было запечатлено в пословицах: "Живи всяк своим горбом да своим трудом", "Щоб лиха не знати, треба своїм плугом та на своему полі орати", "Хазяїна і Бог любить". Отрицания частной трудовой собственности в паре-миографии той эпохи мы не встретим. С особым пиететом относились к самой основе крестьянского хозяйства - "святой земле".

В условиях теснейших хозяйственных связей внутри общины сознание неприкосновенности своей трудовой собственности, естественно, порождало такое же отношение и к чужой трудовой собственности: "Чужое добро впрок не идет", "Хто чужого не жаліє, той і свого не має", "На чужий коровай очей не роззявляй, а свій май", "Чужого не бери, а свого не попусти", "Своє -святе, а чуже - найсвятіше". В этом проявляется глубоко присущий общественной психологии крестьянской общины эгалитаризм. Он выражался и в двойственном отношении массового сознания села к крестьянскому богатству. Идеалом каждого крестьянина было изобилие добра в хозяйстве, богатство. Это, например, хорошо выражено в колядках хозяевам. Однако жизнь учила, что богатый крестьянин нередко становился "мироедом" ахватывал даже землю бедноты, хозяйничал на сходках, и мир все чаще вынужденно становился на сторону мироедов как нужных и одновременно опасных людей. Отсюда характерное для крестьянства осуждение не столько богатства, сколько богатых, их бессовестности, бездушия: "Бідний той, хто душі не має", "Багатий бідного не знає", "Богач друга не узнает", "Богатый бедному не родня", "Залез в богатство, забыл и братство". Это уже обесчеловеченный человек: "Пусти душу в ад, будешь богат". Украинские крестьяне верили в существование "скарбныка" - черта, который служит богачам, охраняет их богатства, но зато после смерти доставляет их прямо в ад. В украинских народных рассказах беднота - всегда хорошие люди, а богачи кверные, бессовестные, жадные.

Добрососедство. С уважением к чужой трудовой собственности естественно и логично было связано добрососедство. Сохранились многие свидетельства людей, живших в сельских местностях о взаимопомощи, честности, гостеприимстве русского, украинского и белорусского крестьянина. Это констатировали и ученые-этнографы. Советские историки М.М. Громыко, Л.С. Прокофьев пишут о крестьянских традициях товарищеской поддержки в беде, о принципах соседской взаимопомощи.

Часто сталкиваясь с необходимостью соседской взаимопомощи, крестьянин был заинтересован при любой возможности оказать услугу соседу, чтобы обеспечить в случае необходимости его помощь. Отсюда принцип, который выражался украинской поговоркой: "Нехай моє переходить". В таких обстоятельствах "Нема большей беды, над ляхи-суседи". Поэтому "Не купи двора, купи соседа".

Во взаимоотношениях соседей общинные традиции больше всего ценили, пожалуй, два качества: доброту и верность слову. "В ком нет добра, там и правды нет", "Де є добрі люди, там і правда буде", - писал Т. Шевченко в унисон с русской пословицей. "Чужа кривда боком вилізе", "Хто кривдить людей, той кривдить своїх дітей", "Кинь назад себе, знайдеш перед собою", "Добре слово лучче, як готові гроші", "Доброму добра пам'ять". "Давши слово держись, а не давши репись". "Ложью свет пройдешь, да не воротишься", "Хто лжець, той i крадець".

Доброта, верность слову обосновывались опытом жизни: "Как аукнется, так и откликнется", "Як ми людям, так люди нам". Отсюда традиционный народный категорический императив. H.A. Миненко в приложении к своей работе о сельской семье приводит письмо крестьянина И. Худякова, находившегося в длительной отлучке. Благословляя семью, он писал: "И живите с соседями добропорядочно, и чего себе не угодно, то и людям не творите". Для крестьянского эгалитаризма характерно и приводимое М.М. Громыко обращение крестьянина к од-носельцам с просьбой о помощи:"Помогите нам сравняться с прочими православными в работах наших" (не "моих"! - П.М.). Этот же эгалитаризм, хотя и совсем в ином облике, выражался и в народных песнях о легендарном благородном разбойнике Кармалюке: "Од багатого вьму я, а бщному даю, так rpouii подшивши i rpixa не маю".

"Мир - велик человек" Практические функции общины весьма разносторонни. Мир - верховный владелец общинной земли и всех угодий, организатор всего общинного быта и праздничной культуры. У помещичьих крестьян, по свидетельству современников, было две силы: барин и община. Примечательно, что авторитет ее вырастал с обострением классовых противоречий накануне реформы 1861 г.

Кажется, среди антиобщественных соблазнов ничего сильнее власти вина и придумать невозможно. Этнографические и даже официальные материалы свидетельствуют о распространении пьянства к середине XIX в. как о народном бедствии. Тем показательнее сила "мирских", "громадских" приговоров "трезвенного движения", начавшегося еще в 40-х годах в Литве и Белоруссии и прокатившегося по Украине и России, где оно достигло наибольшего размаха в 1859 г. Эффект этого движения как "народного дела" испугал правительство и воодушевил деятелей революционной демократии.

Один из "просвещенных" карателей, руководивший расправами над восставшими крестьянами в Нижегородской губернии зимой 1856-1857 гг., доносил о поразительном упорстве крестьян при самой жестокой порке - "скоблили снег и клали куски земли в рот, но ни в чем не винились, не издавали ни звука". Страшное и невероятное упорство производили слова: "мир", "старики положили". А восставшие в 1857 г. в Смоленской губернии на следствии один за другим показывали: "От миру я никогда не отставал", "Если мир пойдет против помещика и начальства, то и я пойду", "Никогда и ни в чем от миру не отстану", "С миром пойду, куда глаза глядят". Когда во время волнений 1855 г. на Киевщине священник убеждал крестьян, что слухи о царском решении давать волю записавшимся в казаки ложны, крестьяне задавали ему вопрос, который должен был разрешить все сомнения: "То оце громада дурна? То оце так?". Мир был для патриархального крестьянина выразителем божественной и высшей человеческой мудрости и справедливости: "Що громада, то і Бог", "Что мир порядил, то Бог рассудил", "Мир - велик человек", "Громада - великий чоловік". Божественность и человеческое величие мира означало не только убеждение в его мудрости и справедливости, но и в его могуществе: "Що громада скаже, то і пан не поможе". "Громада старша від пана!" - провозглашали восставшие крестьяне восточной Галичины.

Выраставший из эгалитаристского добрососедства мелких натуральных дворохозяев примитивный коллективизм с его глубоким уважением не только к силе, но и к мудрости мира логически завершает комплекс коренных представлений "трудовой" правды.

Заключения западной этнологии об иррациональности всякой народной культуры не во всем корректны. Ключевое понятие общественного сознания нашего крестьянства - "правда" - глубоко логично; это хорошо просматривается в логике коренных убеждений ее - чтобы жить, надо работать - ради собственности важая и свою и чужую - отсюда необходимость добрососедства. Все это то, что мог обеспечить сильный и мудрый мир. Доказательства иррациональности народной культуры видят в ее религиозности. Религиозная вера действительно основана не на науке и разуме. Понимание принципиального отличия религии и науки необходимо и для первой, и для второй, но стоит задуматься: антагонистичны ли они? Подходящий материал для таких раздумий дает вышеизложенное.

Стоит сопоставить "мы" первобытной общины и нашего крестьянства конца эпохи феодализма. Бросается в глаза их прямая преемственность. "Мы" крестьянства, как и "мы" первобытного коллектива - это все хорошее, и смысл жизни в служении ему. Только содержание первобытного "мы" - безликий и неопределенный пантеизм, а "мы" нашего крестьянства насыщено логикой крестьянской правды с ее человечностью, органически связанной с пантеистической верой в Бога... Вспомним убеждение Л. Толстого и Г. Успенского в том, что Платон Каратаев осознавал себя частицей этого божественного по своей природе "мы". Это никак не означало самовозвеличения Каратаева. Он почти не осознавал своего "я". Поэтому у него не было еще совести. Во всяком случае, в том ее определении, которое встречаем мы и у Г. Гегеля, и у Л. Фейербаха ак отражение интересов общины в сознании личности.

Каратаев принадлежал к наиболее архаичным типам патриархального крестьянства. Для таких совестью была крестьянская правда. Хотя в массе своей патриархальное крестьянство уже выработало представления, как выражаются некоторые исследователи (М.И. Стеблин-Каменский) о "коллективной личности". Пословицы "Мир - велик человек", "Громада - велика людина" видетельство высокого представления об этой коллективной мирской личности (вспомним общинную элиту - "лучших людей", "лучших стариков"). Имея это в виду, можно понять обожествление крестьянином своего мира. Хотя в этом случае исследователь вступает в почти недоступную для него сферу религии. И все же, что можно сказать о религии патриархального крестьянства, "испытав" ее логикой крестьянской правды?

Думается, что история мировых религий свидетельствует в основном об их разумности, человечности и... необходимости. Без представлений о Боге и святости человечество вырождается. Иллюстрация тому - и фашистское, и советское общество (при всей высоте коммунистических идеалов). Причина, пожалуй, в том, что человек лишается истинного масштаба и стимула человечности, высоты и разумности своих помыслов и деяний. Вспоминается Нагорная проповедь Христа: "Будьте совершенны, как совершенен Отец наш Небесный". Бернард Шоу сказал: "Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак". И современное цивилизованное общество весьма далеко от идеалов человечности. Религия не случайно сопровождала народы на всех путях исторического развития. Хотя с ней (как, впрочем и с социализмом) связаны многие трагические страницы прошлого. Как говорили в народе: "На Бога надейся, а сам не плошай", "Заставь дурака Богу молиться, он и лоб побьет".

Обожествляя свою общину и осознавая себя ничтожной частицей божественного космоса, крестьянин жил согласно разумной правде, которую Бог любит и которая функционирует как его совесть. А ведь эта правда, как увидим далее, составляла сущность крестьянской культуры. Правомерно ли говорить об иррациональности этой культуры, указывая на ее религиозность? Во всяком случае, община в крестьянском сознании обосновывалась и глубокой, истинной религиозностью крестьянина, и разумом "трудовой" правды.

Ш Вопросы для самопроверки

1. Почему одно из древнейших слов нашего языка "правда" (истина) имеет и иное значение -"справедливость"?

2. Перечислите коренные убеждения крестьянской правды.

3. Докажите рациональное происхождение крестьянской правды.

4. Объясните, почему в правде можно усматривать сущность крестьянской культуры.

5. Можно ли выразить сущность справедливости? Что выше справедливости?

 

§ 1.5. Динамические стереотипы социального и политического сознания крестьянства (Вторичный комплекс крестьянской правды)

Две основные исторические силы воздействовали извне на судьбы крестьянской общины: давно уже ставшая традиционной, но все более жестокая феодальная эксплуатация помещиков и государства, - и сравнительно новые товарно-денежные и капиталистические отношения. Воспитанный в общинном "локальном микрокосме" патриархальный крестьянин плохо знал жизнь за границами своего мира, ему трудно было понять и новые экономические процессы, связанные с развитием всероссийского рынка, и политическую жизнь государства. Некомпетентный в классовой структуре общества, патриархальный крестьянин осмысливал общественные отношения как личностные, силы феодального общества олицетворялись в его сознании барином, чиновником, судьями, а натиск капитала - деятельностью скупщиков, коробейников, купцов и вообще чуждого крестьянству города. Хотя все чаще оказывалось, что и внутри мира "свой", - сосед, - раскидывал мироедские сети. Выраставшее из правды внутриобщинных отношений крестьянское понимание справедливости взаимоотношений с внеобщинными силами можно назвать вторичным комплексом правды. Если первичный выражал преимущественно нравственное сознание, то вторичный - общественно-политическое. Особенность общественно-политического сознания сельских масс в том, что оно вырастало из нравственного сознания. И еще, как увидим, представления крестьянства о правде взаимоотношений с внеобщинными силами вырастали как из "трудовой", так и из "родовой" правды. Убеждения вторичного комплекса правомерно назвать стереотипами социального и политического сознания.

Отношения к барину и властям. Феодальные порядки были традиционными. В сознании как помещичьих, так и государственных крестьян сохранялось еще немало патриархальщины в отношении к "отеческой" власти барина и царского начальства. В Белоруссии во время главного весеннего праздника святого Юрия пели: "Юрий, вставай рано, отмыкай землю, выпускай росу... людзем на здоровье, панам на змиренье; панам пановаць, жидам арендоваць, а хозяину (такому-то) пиво робиць - сына жениць, горелку гнаць - дочку замуж даваць".

Графы Шереметевы покровительствовали бедноте (разорение крестьянина было им невыгодно), и в их вотчинах волнения никогда не направлялись против самих бар. Такой "мудрости" подчас хватало и другим крупным помещикам, и начальству казенных сел. Поэтому встречается немало "мирных" имений и государственных деревень. Об этом свидетельствуют этнографические описания. Пословица "Ласкаве телятко дві матки ссе" освещала отношение и к помещику. "Покора не знаець горя", "Свой пан и покараець, и помилуець". Бытовали еще идиллические представления о барах: "Не гэта паны, что гроши маюць, але что Бога знаюць". "Не той пан, що надів жупан, а що в нього щире серце".

Иллюзии о хороших царских чиновниках сохранялись достаточно долго. Уже в период нарастания революционной ситуации один из восставших на Смоленщине во время следствия категорически заявлял, что против помещика всегда пойдет с миром, а против начальства "не иду", что характерно и для украинского крестьянства. Однако традиции покорности господам слабели. Крестьянская правда с ее локальным, мирским патриотизмом, с уважением к труду и трудовой собственности все более сталкивалась с такими традициями.

Массы все чаще не только задумывались, но и вслух говорили о том, что, вопреки правде, барская собственность создана трудом не бар, а крестьян: "Коли б не хлоп, не віл, не було б панів". Участники волнений в 1855 г. - крестьяне Киевщины - требовали передачи им господского имущества, "ибо мы и наши предки за все это уже отработали". Эту же логику крестьянской правды выражала и песня повстанцев Восточной Галичины в 1846 г.: "Будем бити, що нас деруть, нашу працю від нас беруть". Угнетенные иногда улавливали и связь паразитизма бар с развитием товарно-денежных отношений: "Продав жито пан вельможный, та взяв силу грошей, та збудував на утіху будинок хороший, та посіяв вельможний пан пшеницю ланами, та позганяв на панщину батьків із синами".

Барина все более не уважали и как плохого хозяина: "Що то за пан, що в нього нічого не гниє". Это уже презрение, помноженное на ненависть, оно порождало заключение, что бары не люди. "Чи пани, чи люди?", - зло недоумевала народная поговорка.

"Прокляті пани", - думал о господах украинский крестьянин, у него была даже молитва-заклинание "Як до пана йдеш" (на "прием" к барину); начиналась она: "Миколай-угодник...поможи и пособи мені грішному", а кончалась: "од злих людей, од поганих очей, од нечистих речей і од поганої тварини". А украинские крестьяне села Турбаи, восстав в 1789 г. против своих помещиков, захватили и разделили их имущество, говоря, что это их, крестьянское добро, а самих помещиков, братьев и сестру, растерзали, заявляя, что не успокоятся до тех пор, пока не истребят весь род их. Чиновники Курской губернии характеризовали расстрелянных в 1822 г. мятежных крестьян как "звероподобных людей".

А поскольку государевы чиновники либо сами грабили и душили крестьянина, либо помогали в этом помещику, крестьянская правда все чаще относила их к враждебному стану. И о самих государственных законах говорили: "Где закон, там и обида", "Закон, что дышло уда поворотишь, туда и вышло", "Где суд, там и неправда". Журнал комитета министров фиксировал "дух дерзкого неповиновения" крестьян не только помещикам, но и самой власти правительства.

В эпоху кризиса крепостничества крестьянство все лучше осознавало не только свое противостояние помещикам и всем господам, но и сплоченность господ и свое единство "как массы": "Барин за барина, мужик за мужика", "Пан за пана, 1ван за 1вана". Хотя классовый антагонизм нередко осознавался крестьянином как недоверие и враждебность ко всем образованным людям. И все же ко времени реформы 1861 г. крестьянство все глубже осознавало враждебность господствующего класса и чиновников.

Отношение к царю. Важнейшим фактором внеобщинной действительности было государство, особенно для казенных крестьян. Если враждебный облик чиновников, которые управляли государственной деревней или разрешали конфликты крестьян с их помещиками, разглядеть было нетрудно, то находившаяся где-то далеко, над всеми подданными, царская власть была окружена чуть ли не божественной тайной и сиянием. Крестьянский монархизм был естественным результатом оценки непонятной, "потусторонней" для мира государственной жизни с помощью убеждений и представлений главным образом "родовой" правды, поскольку царь представлялся божьей милостью отцом отечества. В сознании масс связь крестьянского монархизма с правдой хорошо выражена пословицами: "Царю правда лучший друг", "Где царь, тут и правда". В 1822 г. бедствующие крестьяне Витебской губернии писали царю: "Суд твой есть суд правды". Крестьянский монархизм - проявление крестьянского патриотизма и результат осмысления иерархии политического строя с помощью понятий о взаимоотношениях отцов и детей, выработанных в патриархальной семье.

Патриотизм зародился, как было показано, раньше возникновения религии, у него были глубокие природные корни. Для крестьянина "мы" - это и окружающая природа, себя он осознавал лишь ничтожной ее частицей, подвластной всемогуществу ее естественности (ее законов, как сказали бы мы). Представления масс о естественности, природности царской власти своеобразно отражены в манифестах Пугачева. В литературе уже обращалось внимание на титулы этого народного царя. К.В. Чистов резонно считает, что они вовсе не были автохарактеристиками. Пугачев, оказывается, царь не только "Божьей милостью", но и "природный", "чадолюбивый", "отец отечества", "российской землей владетель", "всем от Бога сотворенным людям самодержец... даже до твари наградитель", "прощающий народ и животных в винах". Здесь царь как порождение могучих сил природы сам причастен к ее могуществу, поэтому повелевает не только людьми, но и животными. Но народ - тоже природа, поэтому Пугачев восстановлен на престоле в соответствии с "молением и усерднейшим желанием" его "верноподданных рабов": "Бог на небе, царь на земле". Широко распространенная пословица: "До Бога высоко, до царя далеко" - примечательное свидетельство не только "параллелизма" авторитета Бога и царя, но и признак расшатывания авторитета этой пары.

Функциям царя в представлениях масс соответствовал и его самый высокий титул, выработанный жизнью патриархальной семьи, - "отец отечества". Так обращались к царю крестьяне бедствовавшей Витебской губернии и крестьяне Киевщины, таков титул и Пугачева. Царистские иллюзии феодального крестьянства порождались определенными, названными выше, историческими условиями. На Украине, где не сложилась своя монархия и где после освободительной войны 1648-1654 гг. были весьма авторитетными традиции запорожского казачества, царистские иллюзии были, пожалуй, слабее, чем в России. Народные песни называли Екатерину II матерью, но осуждали ее за уничтожение Запорожской Сечи и закрепощение "степи широкой". На Украине зафиксировано необычное для феодального крестьянина ироническое и даже саркастическое отношение к царской власти: "Цар як отець: візьме корову, пришле по скопець" (скопець - подойник).

Таким образом, можно сказать, что идеализация царя и в слоях патриархального крестьянства не была абсолютной. Это обстоятельство помогает лучше понять расшатывание царистских иллюзий в массах по мере эрозии патриархальных основ их жизни.

Отношение к церкви. Церковь выполняла весьма ответственные идеологические функции политического и нравственного воспитания крестьянина.

Объяснение отношения крестьянина к церкви обусловлено его отношением к Богу, уже рассмотренным характером его религиозности. Патриархальный крестьянин искренне верил в Бога и считал себя православным, христианином. Его религия и обосновывала правду, и корректировалась ею. Церковь была для него центром духовной, в том числе и праздничной, и эстетической жизни, он считал ее храмом Божиим, а в "батюшке" видел Божьего слугу. Весьма компетентный украинский этнограф Ф. Рыльский писал: "Крестьянин наш податлив на поэзию внешнего культа. Обширное, самое изящное в селе здание, множество икон, свечей, пение, празднично одетый народ, дым кадил - все это вместе взятое производит поэтически-торжественное впечатление". "Благолепие своего храма составляет предмет гордости селянина".

С благословения "батюшки" и церкви крестьянин рождался, играл свадьбу, начинал пахоту, жатву, праздновал и умирал. Завещание умирающего делалось обычно либо в присутствии попа, либо писалось последним. В Поморье, отправляясь в океан, рыбаки молились в сторону Соловецкого монастыря. Повиноваться властям и слушаться духовного отца считалось нормой жизни патриархального села.

Вместе с тем, правда была выше авторитета "батюшки", если он, как это было чаще всего, не поддерживал крестьянского протеста, мятежники обходились без него.

Религиозный прагматизм порождал сомнения даже во всемогуществе Бога, авторитет попа был неизмеримо слабее. Если в засуху молебен не приносил дождя, считали, что поп "не умеет молиться".

Гораздо чаще не выдерживали критики нелицеприятной крестьянской правды нравственные качества попа. "Поп - завидущие глаза" - распространенный сюжет народных легенд. О совершенно бессовестных попе и попадье пели слепые лирники на Украине: "Піп і за живого і за мертвого бере", "Попівські очі, а панська кишеня" (их никогда не наполнишь). Пели язвительные песни и рассказывали скабрезные анекдоты о нравах монахов. А чего стоят некоторые поверья и приметы! На Украине верили, что черти являются людям в виде мертвецов или священников: "Встреча с попом - к беде". Считалось, к примеру, чтобы избавиться от них, нужно было сказать после ухода попа: "Куда попы, туда и клопы".

Правда о городе и товарно-денежных отношениях. С самого возникновения феодализма город был для крестьянина средоточием чужих и враждебных сил - феодалов и горожан. С разложением, а затем и кризисом крепостничества, с развитием промышленности и торговли город приобретал новые качества, еще более чуждые и враждебные. С точки зрения крестьянской правды город представлялся гнездом хищничества, бессовестности и всякого разврата: "В городе не пашут, да калачи едят", "Питер бока повытер, да и Москва бьет с носка", "Львов не всякому здоров", "Хто в Полтаві не буває, той лиха не знає". Доброжелательных пословиц о городах и горожанах, как и об иноплеменниках, нет ни в русской, ни в украинской, ни в белорусской паремиографии.

Город притягивал крестьянина главным образом как рынок. Но очаги рыночной жизни все более распространялись и в сельских местностях в виде ярмарок, крупных базаров в торговых селах. Чем больше крестьянин втягивался в рыночные отношения, тем чаще для него старинная истина "Что посеешь, то и пожнешь" сменялась новой "Не обманешь - не продашь", "Кто чем торгует, тот тем и ворует". Торг с совестью и честью, с традиционной правдой был несовместим: "Торг дружбы не знает", "Правда на ярмарку ціни не мае".

С развитием рынка деньги все больше проникали в самые недра патриархальной жизни. Она все настоятельнее убеждала в их могуществе: "Денежка не Бог, а полбога есть", "И барину деньга господин", "За гроші й рідного батька купить", "За гроши только батьки и матки ня купиць", "І Бога за гроші можна купити" (икону - П.М.).

Втягивание села в рыночные отношения влекло за собою коренные перемены в жизни не только отдельных семей, но и всего "мира". С возрастанием значимости денег в хозяйстве отдельных мирян их богатство все менее зависело от "мира". Как операции крестьянина на рынке, так и результаты их ("кубышка" с деньгами) были тайной не только для общины, но часто и для семьи. Крестьянин-предприниматель не только уменьшал зависимость от "мира", - он все чаще навязывал "миру" свою волю. Причину зла крестьянская правда усматривала в деньгах: "Гроші то й роблять біду на світі", "Через золото слезы льются". Деньги представлялись могучей и гибельной силой. На Украине было записано предание "Деньги - смерть", известное и в других странах Европы. Оно повествует о том, как человек нашел в лесу сундук с деньгами и поднял крик: "Смерть!". Разбойники, услышав, забрали сундук, но вскоре все из-за денег друг друга отравили. "Срібло-злото тягне чоловіка в болото". Если справедливость осознавали как жизнь по-Божьи, то черт был символом зла и несправедливости. Поэтому "нечистый" стал увязываться в представлениях крестьянина не только с болотом, но и с деньгами: "Сидить, як чорт, на грошах в болоті". Деньги представлялись антагонистами души, совести, правды: "Деньгами души не выкупишь", "Пусти душу в ад, будешь богат", "Когда деньги говорят, правда молчит".

Перечисленные стереотипы социального неполитического сознания крестьянства составляли, пожалуй, главные ориентиры сельских масс во взаимоотношениях с огромным, во многом непонятным и таинственным миром, окружавшим общину. Если первичный комплекс "трудовой" правды был относительно стабилен, как относительно стабильна была община, то стереотипы социального и политического сознания крестьянства эволюционировали соответственно развитию феодальной формации эпохи ее разложения. В понимании взаимоотношений с помещиками "трудовая" правда вытесняла "родовую" с ее патриархальщиной, даже выраставший из "родовой" правды авторитет царя размывался импульсами, шедшими от рационализма "трудовой" правды.

Как уже отмечалось выше, патриархальное крестьянство во взаимоотношениях и с внеобщинными силами стремилось руководствоваться своей традиционной правдой; но "плетью обуха не перешибешь" - приходилось свою правду приспосабливать к феодальным порядкам, руководствуясь отчасти традицией (!) (власть помещиков и чиновников была исстари традиционной), отчасти религией ("Всякая власть от Бога" - и царская, и чиновничья, и помещичья), отчасти законами рынка. Примечательно, что жизненная практика и здравый смысл, на которых была основана правда, по мере разложения феодализма подымали крестьянство во имя правды против помещиков, чиновников, побуждая сомневаться и в царе, переосмысливая свое отношение даже к Богу и церкви (духовные христиане, движение радикального раскола и реформационного сектантства). Но с рынком бороться было невозможно, он сам через "хозяйственного мужичка" (общинную элиту) все более разлагал "мир".

Заключение о крестьянской правде. Достоинства наших источников не только в архаичности, но и в том, что в этом случае мы имеем возможность разглядеть жизнь бесклассового социального организма, общества трудящихся, работавших на самих себя. Это - мечта социалистов и коммунистов всех стран, правда, "испорченная" частной семейной собственностью. Но зато последняя была коллективной. Жизнь оказывалась сложнее и "выше" не только морали, но и идеалов...

Лаконизм и емкость норм крестьянской правды поражают тем более, что здесь впервые были изложены важнейшие истины жизни, общечеловеческие ценности, начиная с культа труда. Рабские социальные корни христианства, вероятно, сказались на его отношении к труду, но иудаизм, магометанство да и конфуцианство относят труд к высоким обязанностям человека. Крестьянская правда в этом выходит за рамки, кажется, всех мировых религий. Для нее труд - не только первая жизненная необходимость; общинная, коллективистская правда видела возможности соревновательности в труде, его поэзию, красоту, праздничность. Далее мы увидим, что и на другом полюсе жизни, в сфере праздничной культуры, крестьянство выходило за рамки всех мировых религий.

Крестьянская правда конца эпохи феодализма подымалась до отрицания как феодальной, так и капиталистической эксплуатации. Это позволило Б.Ф. Поршневу говорить о своеобразном "социализме отрицания" крестьянства. Речь идет об идеях, выражающих коренные проблемы человеческой культуры, нашедших свое выражение в учениях социализма и коммунизма. Но в крестьянской правде мы имеем дело не с идеологией, а с общественной психологией, с идеями, органически сплетенными с деятельностью сельских масс. Речь идет не о теориях, а об убеждениях.

Стоит обратить внимание и на то, что, порожденная производственно-утилитарной культурой, эта правда была тождественна и у русского, и у украинского, и у белорусского крестьянства.

Наконец, разве не удивительно то, что правда безграмотного, невежественного, косного крестьянства породила мораль, которой жило все и русское, и украинское, и белорусское просвещенное общество? Просвещение и вся наша цивилизация не поставили эту мораль под сомнение, не опровергли ее.

Правда и сущность культуры. Культура пособ материальной и духовной деятельности и все результаты такой деятельности. Итак, культура ечто необозримое и трудно поддающееся систематизации. Как разглядеть ее сущность? Стоит сначала упростить задачу. Можно сказать, что в основе культуры общества - культура человеческих взаимоотношений. Какова их сущность? Разобраться в этом столь же необозримом материале помогает наш сюжет. Сущность человеческих взаимоотношений легче всего разглядеть в самом начале истории общества с его "элементарностью". Мы уже выяснили (обратившись к работам Б.Ф. Порш-нева, В.И. Абаева и В.П. Алексеева), что культура человеческих взаимоотношений зарождается в упомянутой бинарной оппозиции, а затем под воздействием норм внутрисемейных отношений порождает проблему справедливости взаимоотношений не - родственников - сначала в общине, а затем и в обществе в целом. Проблема справедливости доминирует в общественных отношениях, представляется бывшим проявлением их культуры, но усложняется она и тем, что не поглощает ни этику семейных отношений, ни могучих до наших дней патриотизма и ксенофобии. Тем интереснее, что в триаде, определяющей сущность культуры человеческих взаимоотношений (бинарная оппозиция первобытного сознания - этика внутрисемейных отношений - справедливость) со времен возникновения сельской общины до наших дней, правда признается высшей человеческой ценностью, освященной Богом. Иными словами, истина и справедливость становятся критерием и внутрисемейных взаимоотношений. Это понял интуицией великого народного поэта Т.Г. Шевченко:

"Молітесь Богові одному, Молітесь правді на землі. А більше на землі нікому Не поклонітесь...". А детям в своем предсмертном "Букваре" он объяснил понятие с максимальной простотой: "Де є добрі люди, там і правда буде".

Уважаемые пользователи! Не забывайте, пожалуйста, при копировании любых материалов данного сайта яруга.рф оставлять активную гиперссылку на источник копирования.

Итак, взаимодействие традиций человеческих взаимоотношений, восходящих к бинарной оппозиции первобытности, развитых в традициях внутрисемейных и внутриобщинных отношений ("родовой" и "трудовой" правды), определяли все направления деятельности крестьянства, всю сферу его производственно-утилитарной культуры (хозяйства, экономики, повседневного быта). Взаимодействие этих традиций составляло сущность культуры крестьянства. Производственно-утилитарная культура была фундаментом празднично-эстетической, но последняя заслуживает особого рассмотрения, у нее свои специфические закономерности функционирования и развития.

Вопросы для самопроверки

1. Как крестьянская правда уживалась с помещичьей кривдой?

2. Правда о даре и его чиновниках.

3. Правда и классовая борьба.

4. Отношение правды к рынку и деньгам.

Источник: П.Я. Мирошниченко. "Культура русского и украинского крестьянства конца эпохи феодализма (1760-1861 гг.)

__________________________