В 1950 году в период моей работы в райкоме комсомола при посещении Краснояружского сахарного завода я познакомился с ра­ботником конторы Алексеем Игнатьевичем Клыковым. Передо мной стоял человек, на лице и руках которого были ожоговые отметины. "Не иначе это танкист, горевший в танке"

, - подумал я тогда. Мои предположения подтвердились при последующих встречах. Алексей Игнатьевич подробно рассказал о своей жизни. Главная тема наших бесед — его непосредственное участие в Великой Отечественной вой­не. После всего услышанного нельзя было не проникнуться уважени­ем к этому человеку, патриоту и жизнелюбу, испытавшему все ужа­сы войны.

 

Вот краткий суммированный рассказ о жизни и боевых делах ге­роя очерка.

* * *

Родился я в селе Гурово Курской области в семье железнодорож­ника в 1923 году. Отец мой Игнат Филиппович 40 лет проработал стрелочником на станции Мармыжи. Матери Ульяне Ефимовне при­своено звание "Мать-героиня", так как она родила и воспитала один­надцать детей.

Когда началась Великая Отечественная война, я учился в желез­нодорожном училище в г. Курске. Районный отдел милиции формиро­вал бригаду содействия милиции, в которую я и мои товарищи изъя­вили желание вступить.

Настала осень. На город участились налеты вражеских самоле­тов. Во время дежурства при объявлении воздушной тревоги мы по­могали старикам спуститься в бомбоубежище, следили за порядком, за соблюдением в ночное время светомаскировки. И если с немецких самолетов сбрасывали "зажигалки", мы тушили их.

Враг приближался к Курску. Многие предприятия и учреждения, а также учебные заведения начали эвакуироваться. Город опустел. Больно было смотреть на это зрелище: люди не хотели покидать свои родные места, но пришлось. Покинуло город и наше училище. Наш поезд двигался на Воронеж. Мы, 180 учащихся, ехали в товарных ва­гонах. На станции Охочевка, когда все крепко спали, началась бом­бежка. Я спал на полу. Осколок авиабомбы пробил доски вагона, но никого не ранил. Все выскочили из вагонов и рассыпались по полю, так как поезд стоял у семафора, леса близко не было и спрятаться некуда. Было холодно: выпал первый снежок. Фашистский самолет вь1Пустил несколько пулеметных очередей и улетел. Мы поспешили в свои вагоны. С большой горечью узнали, что убиты преподаватель и один наш товарищ.

Во время стоянки поезда на станции Мармыжи я встретился с отцом и рассказал ему о нашей эвакуации. Он предложил мне не ехать в неведомые края, а остаться дома. Я ответил, что не хочу оста­ваться в своем селе, так как сюда могут прийти гитлеровцы. Все ребя­та едут. Я ведь комсомолец и должен быть с ними. По радио сообщали о зверствах немцев на оккупированных территориях.

Через месяц мы прибыли в Среднюю Азию. На конечной станции Арысь после упорной подготовки мы заменили ушедших на фронт железнодорожников. Работали добросовестно, понимали, что это наш маленький вклад в дело разгрома врага. И хотя начальник дистанции пути хвалил нас, все-таки нам хотелось попасть на фронт.

22 мая 1942 года Сары-Агачским райвоенкоматом Ташкентской области я был призван в Армию. Закончил в Ташкенте курсы радио­телеграфистов и в звании сержанта был направлен в действующую армию. Перед отправлением получил от брата Николая из дому пись­мо, в котором он сообщил о том, что немцы сожгли почти все наше село и что они расстреляли нашего старшего брата Михаила за связь с партизанами. Эта печальная весть мучительно больно отозвалась в моем сердце.

В конце сентября прибыл в Москву, где получил направление на Калининский фронт в формировавшуюся 22-ю армию, оттуда попал в 16-й танковый полк. Сначала был радистом в роте управления, позже меня зачислили пулеметчиком в экипаж танка "Т-34".

В ноябре 1942 года наш танковый взвод получил боевое задание прорвать оборону противника и двинуться на город Белый Калининс­кой области. Наши танки прибыли на передний край. Выкрашенные в белый цвет, они были замаскированы в лесополосе. На каждом танке был десант из восьми автоматчиков. После условного сигнала из трех пушечных выстрелов наши танки пошли вперед. Подъехав к деревне Пустошка, немцев мы не обнаружили. Но в самой деревне с чердаков, из окон домов немцы стали нас обстреливать. Я бил по обнаружен­ным огневым точкам из пулемета. Здесь десантники покинули наши Танки, а мы продвигались вперед. За деревней немцы бежали к лесу, и я начал по ним стрелять. От перегрева мой пулемет замолчал, при­члось быстро заменить ствол. Лавируя между взрывами вражеских Нарядов, танк продолжал двигаться к лесу. И вдруг наша машина Наскочила на какой-то блиндаж, перекрытие которого не выдержало Такого груза и рухнуло. Фашистские орудия продолжали обстрел. Вдруг почувствовали сильный удар в заднюю часть танка. Передняя часть наклонилась, и ствол пушки воткнулся в землю. Радиосвязь прекра­тилась. Через шаровую установку, смотровую щель и в передний люк танка полилась вода, которой был заполнен блиндаж. Водитель сержант Горохов пытался включить заднюю скорость, но ничего не получилось. Мы оказались в ловушке. Пулемет тоже я не мог снять. Вода все подступала. Перед боем члены нашего экипажа обменялись адре­сами и поклялись бить врагов беспощадно, ни в коем случае не по­пасть живыми в плен.

Немцы заметили, что наш танк не движется, и открыли ураган­ный огонь. У командира танка Осадчего был автомат, у меня под сиденьем находились гранаты. Последовал приказ командира взять гранаты, вылезть из машины и расположиться вокруг нее, отбиваясь до подхода наших частей. Я раздал всем гранаты. Вдруг удар неверо­ятной силы. Я заметил огонь с левой стороны танка: снаряд попал в бок башни и разбил бак с горючим. Огнем охватило нас всех. Возду­хом от взрыва с меня сорвало шлем, а когда я стрелял из пулемета, то снял тогда перчатки. Голова и руки оказались у меня не защищенны­ми от огня. Горящими ладонями я прикрыл глаза, но почувствовал, как пламя лижет руки, уши, лицо, шею. Стало трудно дышать. Я крик­нул Осадчему: "Пристрели меня!" Слышу такую же просьбу от Горо­хова. Осадчий направил автомат между нашими головами и дал ко­роткую очередь. Конечно же, он не мог взять на себя такой большой грех и пристрелить своих товарищей.

Командиру танка наконец удалось открыть башенный люк и вы­лезть из танка. Собрав последние силы, я с трудом тоже пролез через люк, попытался вытащить Горохова, но из-за своего бессилия не мог этого сделать и упал на снег. В тот же миг почувствовал, что по мне фашист дал автоматную очередь. Но промазал. Я слышал крики и стоны моих товарищей, оставшихся в танке, но сам был уже в полу­сознательном состоянии и помочь им не мог. Чувствую сильную боль на затылке, ладонях. Эта боль, по-видимому, не давала мне потерять сознание. Продолжает гореть одежда. И я делаю усилие, переворачи­ваюсь на снегу, чтобы сбить огонь. Наконец-то огонь отступил. Крики товарищей стихли. Начали рваться снаряды и патроны, которые были в танке.

И вот слышу шум приближающегося танка, на локтях полез на небольшое возвышение, находившееся метрах в 10-12 от меня, в на­дежде, что меня заметят. Едва я поднял голову, как раздался выст­рел. Возможно, меня заметил немец. Я быстро пригнул голову и при­творился убитым. Услышал шаги и автоматную очередь, которая прошла где-то недалеко от меня. "Вот и пришла моя смерть", — подумав я. А как хотелось жить. Ведь было мне тогда 19 лет.

Через некоторое время я вернулся назад, в лощину. До меня доно­сились автоматные очереди, разрывы снарядов и мин. Я подумал, что наши наступают. Глаза заплывают, я продолжаю лежать. Слышу какой-то шорох: кто-то идет ко мне. У меня душа ушла в пятки. Подо­шедший постоял около меня с полминуты, и я услышал его удаляющи­еся торопливые шаги. Осмеливаюсь и чуть-чуть приоткрываю глаза. Вижу, как быстро удаляется немец. Видимо, он подумал, что я мертв, а мой вид внушил ему страх. Я поднял голову. Кровь капала с лица, на пальцах рук ногти висят на обрывках кожи. Была страшная жаж­да, я начал глотать снег.

Прислушался. Доносился шум приближающихся танков. Чьи они? Но вот четко раздаются крики "Ура!". В полузабытьи чувствовал, что меня подняли, завернули в брезент, положили на танк и повезли. Вне­запно раздался взрыв. Это подорвался танк. Меня переложили на подвернувшиеся сани. Когда ехали, я чуть внятно услышал немецкую речь. Оказывается на наших санях ехал немец и говорил ездовому: "Пан, Гитлер капут". Что-то еще он бормотал, я уже не мог разоб­рать. На мой вопрос к санитару, где наши, тот ответил, что наша часть продвинулась вперед на 12 километров и что я около пяти часов пролежал на снегу возле танка.

Меня доставили в полковую санчасть, где была оказана срочная медицинская помощь. Там же я услышал голос командира нашего танка Осадчего: "Клыков, ты? Жив..." В ответ я что-то промычал, потому что говорить не мог. Осадчий сказал, что Горохов и Андреев сгорели в танке, а его подобрал другой экипаж. Погиб также экипаж танка командира взвода Вороны.

Потом меня забинтовали и куда-то понесли. Очнулся я уже в по­езде, который шел в город Калинин. По прибытии началась разгруз­ка. Только положили меня на носилки, как началась бомбежка. Все Разбежались. Не помню, сколько я лежал, начал мерзнуть, но кри­чать не было сил. Я был весь в бинтах, открытым оставался только рот.

В Калинине меня доставили в эвакогоспиталь, врачи сразу оказа­ли необходимую помощь. Там я пробыл два месяца. Затем отправили в госпиталь города Иваново, а оттуда через некоторое время в госпи­таль, находившийся в городе Иркутске. И всюду меня окружали добрые, душевные врачи, медсестры и санитары. Я всегда с большой Любовью вспоминаю лечащего врача Наталью Антоновну Ковалеву, Медицинских сестричек Надю Гнатенко и Веру Болотину. Последняя после семимесячного моего пребывания в госпитале узнала, что я не пищу домой писем, сама написала моим родным. Я сначала не писал, Потому что не мог физически, а позже не хотел тревожить родных из- за своего обгоревшего лица. Как узнал позже, домой пришло извеще­ние о моей гибели. Мать долго меня оплакивала.

Всего на излечении я находился один год и одиннадцать месяцев. Что только мне пришлось пережить за это время... Из-за обгоревших губ с трудом приходилось раскрывать рот, чтобы принимать пищу. Пересадка и растяжение кожи, множество уколов. Ночами стонал и бредил, а днем старался терпеть, сдерживая боль.

Когда подошел день выписки из госпиталя, я собрал свои вещич­ки и поехал домой. И уже 11 октября 1944 года прибыл в родные края. Мармыжей не узнал. Почти все было разбито, сожжено. С трудом добрался в свое село Гурово. Люди жили в основном в землянках. Встречавшиеся односельчане здоровались, но они меня, конечно, не узнавали.

И вот с костылем и вещмешком за плечами я подошел к своему дому. Первой встретила меня в избе сестра Валя. Она тоже не узнала меня, испугалась и побежала в огород, где была вся семья. "Мама, батя, какой-то красноармеец к нам пришел", — закричала она. В избу вошла мама, а за нею отец и сестры. Никто сразу, очевидно, меня не признал. И тогда я, бросив свой костыль, обнял маму, целовал и при­говаривал: "Родная моя, мама, я вернулся, я живой..." Отец и сестры тоже бросились меня обнимать, целовать. По моим щекам текли мои и их слезы. Эта встреча была незабываемой.

По состоянию здоровья я не мог трудиться на железной дороге. Сначала работал секретарем сельского Совета в своем селе, а затем окончил курсы бухгалтеров сельскохозяйственного учета в городе Кур­ске. В 1949 году был направлен в колхоз "Победитель" села Вязовое Краснояружского района. Там женился. В 1950 году переехал в Крас­ную Яругу и поступил на работу в контору Краснояружского сахарного завода.

— Отец часто водил нас, детей, в лес, — вспоминает Нина Алексе­евна, - прививал любовь к природе, радовался всему хорошему, что его окружало. Вместе с ним радовались и мы. Теперь уже и у меня двое детей: Оля закончила Белгородский университет и получила специальность педагога-психолога. Михаил учится на четвертом курсе индустриального колледжа.

Я поблагодарил Нину Алексеевну за беседу, пожелал ей успехов на ее педагогическом поприще. И еще сказал ей на прощание, что она вправе гордиться своим отцом, который в лихую годину защищал от врагов нашу Родину.

__________________________